Таро Люцифера

— Соблазнительная сумма, — растягивая звуки, произнес он. — Она самопроизвольно порождает две вероятности: Влад может не дойти… Или может не вернуться. С ним это бывает. При рассмотрении первой вероятности следует иметь в виду… М-да.
Корсаков замолчал и сконцентрировал взгляд на густом облачке дыма, всплывающем к потолку, чувствовал, как в голове зарождается мысль яркая, глубокая и всеохватная.
  
— Не придет через час, убью, — заявила Анна.
— Ну-ну, сразу и убью-ю! — выдохнул вместе с дымом Корсаков.
— А нафига нам такой друг?
Корсаков закашлялся, вытерев глаза, уставился на девушку.
— Я думал, у вас любовь.
Анна хмыкнула.
— Впрочем, это ваши дела, — пробормотал Корсаков, вновь погружаясь в наркотическое благодушие.
Передавая друг другу самокрутку, добили ее до конца. На разговор никого не пробило. Сидели молча, уставившись на язычки пламени.
В глазах у Корсакова вдруг поплыло, призрачный свет хлынул через края бутылочных светильников и залил комнату янтарным свечением.
— Оплавляются свечи на старинный паркет,
Дождь сбивает на плечи серебро эполет,
Как в агонии, бродит молодое вино,
Пусть былое уходит, что придет — все равно…
Корсаков облизнул сухие, горькие от травы губы.
— Чьи это стихи? — тихо спросила Анна.
— Володя Высоцкий, — ответил Корсаков.
— Мой папа тоже иногда слушает Высоцкого. Говорит, очищает душу. Типа психотерапевта.
Замечание о папе, Корсаков пропустил мимо ушей.
— Был такой гений — Владимир Высоцкий, — продолжил он. — Гений, потому что умер вовремя. Умер, когда окончательно сгнило то, частью чего он был.
— Что сгнило?
— «Совок». «Совок», девочка. Брежнев, Сахаров, Олимпиада… Фарцовка, портвейн и Солженицын под подушкой. Все мы родом из «совка». Все… И ничего с этим уже не поделать.
— А я думала, что совок — это то, чем в песке ковыряются, — хихикнула Анна.
— Счастливая, — вздохнул Корсаков. — Тебе сколько лет?
— Уже совершеннолетняя. А что?
Она оказалась в опасной близости, а Корсаков пребывал в том состоянии кайфа, когда любая женщина в пределах досягаемости кажется единственной и неповторимой.
— Так, на всякий случай.
Он вытянулся на матрасе. Закрыл лицо рукой.
«Корсаков, не надо. Все это было, и не раз. В конце концов, она тебе в дочки годится», — сказал он сам себе.
Он слышал, как девушка ходит по комнате, передвигает вещи.
— Ты что там делаешь?
— Так, решила навести порядок, — отозвалась она.
— Ненормальная, — проворчал Корсаков.
— Это все Влада картины?
— В левом углу его, в правом — мои.
— Ты тоже художник?
— Тоже, — помедлив, ответил Корсаков.
Анна зажгла новые свечи, взамен прогоревших, принесла подушку, уселась на нее, прямо на полу. Свернула еще одну сигаретку. Чиркнула зажигалкой.
— Еще покурим на пару? — спросила она. — Что-то меня не зацепило.
Корсаков приподнялся.
В голове мелодично звенели колокольчики, а зрение обрело пронзительную до болезненности четкость.
С минуту он с немым восхищением разглядывал Анну.
— Бог мой, Анна… — прошептал он.
Легкость в теле ощущалась невероятная, движения опережали мысли. Только подумал, а, оказалось, уже сходил в дальний конец комнаты, принес все необходимое для работы, разложил вокруг себя и уселся на матрасе в позе египетского писца.
— Только не шевелись, — предупредил он, наклоняя к свету растянутый на подрамнике лист.
Анна пошевелила плечами, и простыня опала на пол.
— Так лучше? — прошептала она.
Игорь невольно сморгнул.
На голых женщин и обнаженных натурщиц насмотрелся достаточно. Но тут произошло чудо: призрачный свет свечей коснулся молодой кожи, омыл еще по-детски округлое лицо, янтарными нитями застыл в волосах, заиграл в черных агатах глаз.
— Не шевелись, — прошептал Игорь.
Одним непрерывным движением карандаша, он вывел абрис ее фигуры, быстрой штриховкой наметил глаза, губы и темные альвеолы вокруг бусинок сосков, серией резких ударов обозначил складки ткани вокруг талии.
Макнул толстую кисть в воду и широкими мазками заполнил абрис фигуры. Затем, не отжимая кисть, набрал желтой краски и залил фигуру. Выбрал кисточку потоньше, обильно смочил и макнул самый кончик в фиолетовую краску.
Он перехватил недоуменный взгляд девушки и с тайной усмешкой подумал: «Глупая, сейчас ты увидишь чудо!»
Едва прикасаясь кончиком кисти к бумаге, он добавлял в взвесь желтого крупицу фиолета, и, растекаясь по мокрой поверхности, краска приобретала теплый, естественный цвет человеческой кожи.
— Ой, — выдохнула от удивления Анна, через край листа подглядывая за его работой.
— А то! — рассмеялся Игорь. — Этот прием известен с семнадцатого века. Но Владик, уверен, его не знает. Хотя и художник. Тоже.
Он вымыл кисточку. Помедлил, дожидаясь, пока не утихнет мелкая дрожь в пальцах. Быстрыми, уверенными мазками закончил лицо. Отбросил кисточку, схватил новую, самую тонкую. Выписал губы. Добившись их теплого, живого оттенка, удовлетворенно кивнул.
— А теперь смотри на меня, — приказал он, готовясь последними мазками оживить глаза на рисунке.
Их глаза встретились. Его, стальные и стылые, и ее темные и теплые, как вишни.
И вновь все поплыло, янтарный свет залил комнату до потолка, дыхание у Корсакова сперло, сердце ухнуло в груди и замерло…
Анна на коленях подобралась к Корсакову, потянула из его пальцев лист.
— Ты — гений, — прошептала она.
Корсаков слабо улыбнулся.
Азарт работы схлынул, и усталость навалилась на него, как тюк гнилой мешковины.
— Девочка, — Корсаков протянул руку и погладил ее растрепанные светлые волосы. — Я круче! Я уже им был. Бывший гений Игорь Корсаков, прошу любить и жаловать!
— Зачем ты так?
Трепещущие тени легли на лицо девушки, и оно казалось таинственным и прекрасным.
Потому что все у меня уже было.
Корсаков отложил портрет, вытащил из ее пальцев самокрутку. Глубоко затянулся.
Анна медленно отстранилась. В глазах плескалась немая боль. Корсаков едва сдержался, чтобы не притянуть ее к себе, прижать к груди и больше не отпускать. Никогда.
Окурок обжег пальцы, и боль смахнула пелену наваждения. Он послюнявил палец, тщательно загасил окурок, сунул его в пустую бутылку и прилег на матрац.
Анна не сводила с его лица взгляда. Корсаков закрыл глаза. Но легче на душе от этого не стало.
В прихожей забухали шаги. Раздался возбужденный голос Влада, шелест полиэтиленовых пакетов и перезвон бутылок.
— Ты есть будешь? — шепотом спросила Анна.
— Нет, — сглотнув комок в горле, ответил Корсаков.
Анна повернулась и крикнула в приоткрытую дверь:
— Лось, копытами не греми! Человек спит.
Владик пробубнил что-то невнятное, и сразу же стало тише.
— Спи. Ты такой измученный.
Теплая ладонь коснулась его щеки.
Корсаков, не открывая глаз, благодарно улыбнулся Анне, невольно поразившись ее душевной чуткости. И почувствовал, что его на самом деле засасывает теплый водоворот сна.
«Анна, Бог мой, Анна!»