Праведные убийцы

В конце второй недели ему показалось, что он узнал посетительницу с сумочкой на локте, только теперь без мужчины.
— Решили снова меня навестить?
Однако дама слишком углубилась в чек и, не услышав его, изучала цифры.
Некоторым посетительницам он радовался, особенно нравились ему те, что отвечали на приветствие, а после, словно после запятой, добавляли «господин Паулини» — так было написано белыми буквами на черном фоне бейджа. Он был готов стиснуть зубы и держаться, пока его тело не привыкнет к работе. Хуже жгучей боли в плече была лишь возрастающая изо дня в день невыносимая усталость, затруднявшая процесс чтения. Он надеялся, что сможет полностью посвящать себя чтению в конце рабочего дня, хотя бы два или три часа. Но как? Чек за чеком жертвовал он энтузиазмом и жизненной силой, чтобы по вечерам возвращаться домой как убитый. В первые дни он еще брал в руки книгу и убеждал себя, что завтра, да, завтра всё будет иначе. Его глаза цеплялись за строки, но он не выдерживал дольше нескольких минут, срываясь, словно альпинист, чьи пальцы рук и ног безнадежно пытались отыскать выступ на гладкой стене. Будто то, что он читал, не имело к нему больше никакого отношения, во всяком случае, к той жизни, в которой он был заперт. Когда он заходил в свой магазин, его обступали стены с книгами, которые, казалось, за время его отсутствия иссохли, умерли, словно ископаемые организмы. Последней надежды его лишил Юлиан, ради него он должен был жертвовать днями, когда домой его отпускали уже в пять часов, или же свободными субботами, да и вообще выходными. В трактире «Шиллергартен» оба ели сардельки — он нарезал их для мальчика и снимал с них шкурку — и пили лимонад. На детской площадке Паулини умирал от скуки. Когда к нему обращались — отвечал односложно, необходимость слушать лишала его последних сил. Он постоянно зевал.
  
На четвертой неделе он уже не мог выносить существование кассира, поэтому занялся выкладкой. Он надеялся, что это станет своего рода компенсационной физической нагрузкой. Но и эта работа — перевозка палет на гидравлической тележке — не могла облегчить его страданий. Смена деятельности не помогла ослабить боль в левом плече. По ночам он не знал, как лучше лечь. Ожидание звонка будильника лишь довершало ночные мучения, крадя последние минуты сна. Об отжиманиях и речи быть не могло. В приемном пункте бутылок работали студенты — сплоченная команда, распределявшая обязанности, лучше не лезть. К тому же липкие руки — это последнее, что он мог вынести.
— Норберт?
Он знал этот голос.
Он уложил оставшиеся упаковки риса басмати Uncle Ben’s, поднялся с корточек и обернулся.
— Ну, слава богу! — сказал Клаус Паулини, сделав к нему шаг.
— Что-то произошло?
— Ты не подходишь к телефону, не отвечаешь на письма, что случилось?
— Мне нужно немного подзаработать. — Паулини выпрямился, скрестив руки.
— Работа — это боль. — Клаус Паулини подошел, как бы желая обнять сына, но лишь взял его за плечи и ненадолго задержался в таком положении.
  
часть 1 / глава 33
 
Деньги, одолженные отцом, позволили Паулини уволиться по соглашению сторон после семи недель упорной борьбы. Впервые Паулини роптал на течение времени. Хелене Катэ не оставила завещания. Среди несметного количества платежных квитанций, которые она хранила с 1938 года, не нашлось ни одного документа, подтверждавшего или указывавшего на то, что Хелене Катэ действительно была владелицей «Виллы Катэ». Ему хватило сбережений на адвоката. Мысль о покупке дома была просто смешной.
Элизабет и Марион, которых не оставляло стабильно ухудшавшееся состояние их кумира, периодически настаивали, чтобы Паулини устроился в другой букинистический или книжный магазин. При этом они сами постепенно теряли веру в свои предложения, но испытали облегчение, когда он прокричал «Нет, нет!» и покачал указательным пальцем: «У меня другое представление о моей профессии! Я из другого времени и в другое время надеюсь уйти».
Когда срок по первому иску о выселении истек, а судебный пристав, деликатный мужчина, живший по соседству, передал ему второй и Паулини ждал только одного — как окажется на улице со всеми своими книгами, Элизабет положила перед ним объявление о вакансии.
— Как для тебя делали.
В недавно открывшийся пансион «Прэллерштрассе» требовался ночной портье. Паулини сел на велосипед и, к счастью, застал владелицу.
— Ах! — воскликнула она. — Господин букинист!
После этого приветствия всё пошло гораздо проще. Они поговорили о почившей госпоже Катэ, о магазине и новых временах. С серьезным выражением лица Паулини согласился на все условия и поблагодарил за предложение ходить на завтраки. Три марки за завтрак он расценил как символическую плату.
И именно Элизабет подыскала в Дрезден-Нидерпойритц пустующий сарай, крыша в безупречном состоянии. На первое время его могли предоставить Паулини за пятьдесят немецких марок в месяц. Ему даже не нужно было беспокоиться о транспортировке книг, стеллажей и кассового аппарата, он лишь следил за упаковкой и распаковкой коробок. Неподалеку нашлась двухкомнатная квартира на нижнем этаже старого фахверкового дома. Потолки были низкими, а окна маленькими, зато печи хорошо топились, имелся качественный ремонт, новый туалет и душевая кабина. Комнату поменьше он оборудовал для Юлиана. Элизабет пообещала привести в порядок сад. На самом деле их было два — маленький выходил на загородное шоссе Пилльнитц, а большой заросший участок тянулся вверх по склону позади дома. Ему вспомнилась садоводческая книга, которую он приобрел чуть ли не за так в сборнике первых изданий Рудольфа Борхардта. Но Борхардта быстро разобрали, он успел прочитать лишь несколько первых страниц.
Чтобы попасть к книгам, Паулини нужно было лишь пройти вниз по улице, а затем перейти на другую сторону и продолжить путь вниз. По левую сторону он миновал небольшую закрытую гостиницу, по правую — какой-то склад. Пройдя большой кустарник, он был на месте. На южном торце сарая, выходившем к реке, были установлены солнечные часы. А позади раскинулся луг, который называли «плантацией». Тропинка вела по траве к лесополосе из деревьев и кустарников. Еще пара шагов — и перед ним текла Эльба, будто кто-то положил ее к его ногам. Вверх по течению, на другой стороне, вдоль берега вырисовывались дома района Лаубегастер, выстроившиеся в ряд, словно ради него. Вниз по течению тропа вела к парому, позади которого, как дорожный знак, возвышалась телебашня.
Паулини казалось, что это сила его мечтаний повлияла на поворот судьбы. Пусть новая действительность оказалась не совсем такой, какой он ожидал, но она соответствовала всем его желаниям. Вскоре он до беспамятства оказался влюблен в новое пристанище, из кухонного окна можно было даже бросить взгляд на реку. Как только листва опадет, перед ним откроется вид. Ему нравилась близость к земле в его новой жизни. Один шаг — и он снаружи. Не хватало только сетки на окно, чтобы целыми днями слушать щебет и жужжание.
Виола спрашивала, не казалась ли ему работа с восьми вечера до восьми утра каторжной. Не работала ли она сама с восьми утра до восьми вечера, пусть и на себя? Зато он был свободен. Никто не мешал ему читать.
Он любил ожидание парома, наслаждался переправами. Присутствие всех этих элементов — курящего трубку паромщика и тарахтящего мотора (своего рода огонь) — превращало его путь на работу в мифическую сцену. Он выстоял все испытания. Он остался верен книгам. Остался верен себе. Кто еще, кроме него, мог бы таким похвастаться?
    
часть 1 / глава 34
 
Был ли Паулини способен любить? Я не могу ответить. Спросите лучше у Ханы Семеровой.
Хана была заметно моложе, блондинка и по типажу схожа с Виолой. Прибыла из Словакии. Без малого три месяца убиралась в пансионе «Прэллерштрассе». Никто никогда не относился к ее работе с бóльшим уважением, чем Паулини. Никто никогда не был с ней столь внимателен, вежлив, обходителен и не заступался за нее так, как он. Он даже вопреки ее желанию добился для нее такого же завтрака, как и для себя, а также настоял на том, чтобы взять на себя оплату в три марки.