Праведные убийцы

— Я приношу тебе удачу, — язык у госпожи Катэ заплетался.
Она повторила свои слова, как только раздался еще звонок.
Между госпожой Катэ и Паулини постепенно завязался разговор, оба говорили открыто и свободно, слова перетекали в признания и исповеди. Раз за разом Паулини получал влажные поцелуи в щеку. И вот, наконец, он смог излить душу. Она смогла наконец выложить потаенное. Он был ослеплен этой женщиной, околдован! Никто больше не осмеливался ему сказать, что думал о Виоле.
  
Нельзя лишать себя будущего, горячился Паулини, нужно бороться. Да, всегда, вяло отвечала госпожа Катэ. Они долго обсуждали предложение, чтобы он, Паулини, перенял управление «Пансионом Катэ». Сегодняшний день лишь подтверждал его способность справляться с двумя видами деятельности. Или даже лучше! «Объявим магазин твоей библиотекой без права продажи, а хлеб насущный будешь зарабатывать пансионом!»
И даже если это не поможет — еще не конец. Быть может, экспроприация дома поможет облегчить решение других проблем, существенно облегчит, решительно отметил Паулини. Но платить дальше по кредиту — ни в коем случае, ни в коем случае. Он не выставит себя посмешищем, дураком, шутом гороховым. Госпожа Катэ согласилась и оставила на его губах влажный поцелуй.
В половине пятого Паулини почистил зубы, прополоскал горло, смыл следы от помады госпожи Катэ и пошел в ясли. Когда Паулини вернулись, Юлиан вскрикнул от радости при виде госпожи Катэ. Ее руки повисли, голова склонилась набок, в левом уголке рта засохла тонкая струйка слюны. Юлиан игрался с руками и кистями куклы в натуральную величину, всхлипнул, задев ее ногти, а затем переключился на ведро, с упорством катая его туда-сюда, пока Паулини наконец не осознал, что и Хелене Катэ его покинула.
  
часть 1 / глава 31
 
Год спустя был завершен бракоразводный процесс по обоюдному согласию и Паулини оказался на грани банкротства как один из учредителей простого товарищества. Господин Адамек, руководитель филиала сберегательного банка, критиковал Паулини, поскольку тот продолжал упорствовать.
Паулини энергично спорил. У него не было претензий, он уже давно не ходил на концерты, не посещал оперу, даже в кино не был, не говоря о ресторанах! Он отказывал себе во всём, даже отказался от посещения «Тосканы» полтора года назад. Он требовал лишь самую малость, необходимую для простого существования. За это он вносит вклад в общество, клятвенно уверял принц Фогельфрай. Его магазин открыт для каждого интересующегося литературой, да вообще для любого духовно развитого человека. У него имелась эссенция литературы последних пяти столетий, как минимум немецкой, а также собрано самое главное на некоторых других языках; внимания также достоин отдел с науками древности, историей и философией, отдел с историей искусств не был закончен из-за вердикта директора сберегательного банка. Он может дать информацию по любой из своих книг, он знает, кому какую книгу дать, посетители могут обращаться к нему без каких-либо ограничений.
Господин Адамек махнул рукой. Паулини вздрогнул. Он знал этот жест.
— О библиотеках слышали? — спросил директор филиала сберегательного банка.
Паулини глубоко вдохнул.
— Существуют книги, — объяснял он, — в которых человек нуждается лично, которые носит с собой и не расстается с ними. В библиотечных ничего не выделишь, не оставишь пометки на полях. Кроме того, библиотеки тоже у меня закупаются.
— Закупались, — поправил господин Адамек, снова скрестив руки. — Если бы здесь сидел не я — а я всё время спрашиваю себя, как долго еще буду здесь находиться, — вы даже до кабинета не добрались бы. В этом здании ваши книги никого не интересуют, вас просто не поняли бы!
— Это нелогично, — настаивал Паулини. — Музеи получают миллионы за миллионами, везде всё реставрируется, ремонтируется, восстанавливается, культура нашей родины испытывает стремительный подъем, переживает новый расцвет. А книги? Неужели их там быть не должно? В стране поэтов и мыслителей? Не может быть, чтобы вы говорили серьезно, уважаемый господин Адамек, ни ваше желание, ни ваше…
— Желание? — вскипел господин Адамек. — Мое желание?!
Он развел руками, что не очень подходило к тому, что он говорил.
— Неужели вы думаете, что мои желания хоть кого-нибудь интересуют?
В знак уважения к эмоциональному всплеску господина Адамека Паулини помедлил с ответом. Он откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу.
— Значит, вы считаете, — резюмировал Паулини, — что теперь, когда наконец-то воцарились демократия и свобода, я должен закрыть магазин? А книги, да, что мы будем делать с книгами? Потопим в Эльбе? Или обратно на свалку, в Плоттендорф? Ну а я ищу себе однокомнатную конуру в Дрезден-Йоханнштадт и послушно жду перед телевизором, пока мне не напишут с биржи труда? И конечно же, отважно выплачиваю кредит следующие десять лет, не забывая об алиментах.
Паулини усмехнулся.
— Вы это хотите мне предложить, со всей серьезностью?
— Да, — сказал господин Адамек с таким облегчением, что всё его тело расслабилось. — Похоже, так и есть.
  
часть 1 / глава 32
 
Паулини не был готов исчезнуть в безвестности.
Не прошло и трех недель, как руководитель филиала Netto возле Шиллерплатц встретил сорокалетнего интеллигентного и мотивированного мужчину, который был готов принять все условия, чтобы как можно скорее — то есть после прохождения обучения и открытия филиала — занять место за кассой. Паулини дал письменное согласие, что в любое время его могут задействовать на приеме бутылок и сортировке товаров по полкам.
Ко дню открытия были размещены специальные предложения в различных приложениях к газетам; помимо будущей постоянной клиентской базы ожидался наплыв покупателей из окрестностей.
На секунду в нем пробудилось нечто похожее на гордость, бравшее начало в праздничной атмосфере открытия. Он разделял это чувство вместе с коллегами по кассе — большинство из которых он знал еще по сети Konsum, — с продавщицами специализированного профиля за мясным и сырным прилавками, а также руководством филиала — всеми, кто был ошибочно переведен высокопоставленным господином из Максхютте-Хайдхоф. Паулини старался побороть в себе это убогое чувство. Мир должен был увидеть, как обошелся с букинистом!
Паулини провел первый рабочий день без каких-либо нареканий. Иногда покупатели забывали взвешивать фрукты или овощи. Такие накладки он использовал для марш-бросков до «зеленого уголка» — он уже выучил все цифровые обозначения от одного (бананы) до пятидесяти (фенхель). Его злили многократные напоминания со стороны руководства, что нужно бы еще и улыбаться. По сути, от каждой покупательницы и каждого покупателя, лично обращаясь к которым со словами «добрый день», он ожидал соболезнований. Но ни в первый день, ни в последующий никто так и не узнал букиниста за кассой. Порой некоторые покупательницы и покупатели казались ему знакомыми, но поток людей, врывающийся через вход и вытекающий дельтой семи касс, был ему совершенно не знаком. К тому же у него болело левое плечо.
Сидя на крутящемся стуле, пробивая левой рукой товары под сканером, а правой рукой вбивая номера несканирующихся товаров в кассу, он оставался далеко позади коллег-женщин. Установленной нормой было тридцать продуктов в минуту. Он, чьей жизненной константой — помимо книг — были утренние отжимания, смотрел на хрупкие плечи коллег, которые с легкостью справлялись с тем, что ему даже через боль не давалось.
  
Порой он чувствовал себя так, будто ходит на работу в чужом городе: супермаркет был построен на парковке, которую он до этого пересекал, чтобы доехать до центра на трамвае. Ранним вечером по непривычно гладкому бетонному покрытию между стеллажей часто катались на роликах школьники. Когда руководитель филиала подкарауливал их — обычно он ловил одного, в лучшем случае двух, остальные же, визжа, сбегали, — Паулини сковывал паралич.