Праведные убийцы

Как человек, который любит книги, он считал, что цены завышены. Ни одна книга в твердом переплете не стоила меньше тридцати марок. В самых редких случаях под суперобложкой оказывался льняной переплет — и тот подделывали — из картона! Он налил воды из графина, ему предложили кофе и подали тарелку с печеньем.
Воодушевленный таким гостеприимством, он вошел в заднюю часть магазина. Внезапно он будто увидел одновременно всё, чего всегда желал: «Диалектика Просвещения» [8], «Вечер с золотой окантовкой» [9], «Трактат» Витгенштейна, «Поросль сердца» Волльшлегера, всего Бенна, прекрасные издания Ханса Хенни Янна, многое из Ханны Арендт… Развернувшись, он покинул магазин, бросив короткое «спасибо».
  
Табличку на лавке «Современный магазин антикварной книги» он посчитал шуткой, парадоксом. Цены здесь были ниже, хотя книги продавались не старые. Некоторые были выпущены в 1988 году, им и двух лет не было. Целая стопка экземпляров продавалась с уценкой из-за «дефектов». Сняв переплет, он попытался отыскать вмятины или загнувшиеся уголки. Пролистал экземпляр. Обратился к продавщице. Та постучала по штампу.
— Вот же, всё написано.
— Да. Но…
— Это дефект, — проинформировала она и, улыбнувшись, отвернулась.
Чтобы увидеть настоящий букинистический магазин, ему нужно было лишь свернуть за угол. Корешки притворялись чужаками. Однако, подойдя поближе, он узнал старых знакомых. Он отметил некоторые цены, представился мужчине, изучавшему каталог за кассой, и поинтересовался у коллеги разницей между доходами и расходами за книгу. Задумался, знали ли об этом его клиенты. Букинист пожал плечами. Если бы ему не предложили кофе, Паулини счел бы себя назойливым. Тем не менее спустя полчаса он покинул магазин, снабженный двумя полными пакетами каталогов западноберлинского коллеги.
На станции «Зоологический сад» он обменял четыре зеленые двадцатки по курсу один к восьми на восточные марки.
На обратном пути он размышлял, в чем же была его ошибка, неувязка, которую он не понимал. Должен ли он повысить цены? Ни по прибытии на вокзал Нойштадт в Дрездене, ни во время поездки по линии шесть до Шиллерплатц, ни даже дома, лежа в кровати, он так и не отыскал ошибку. И только на следующее утро он решил раз и навсегда убрать приписку «книжный магазин» из названия фирмы. Он не был продавцом в книжном магазине, он был букинистом. Он отвечал за то, что останется, что существовало раньше времени. И он осознал: больше, чем когда-либо, требовалась концентрация, ограничение, надежный ориентир. Впредь он будет держать магазин закрытым, чтобы защитить книги, и сконцентрируется на закупках. Он хотел в конце концов снова читать столько, сколько душе угодно, по крайней мере до тех пор, пока не узнает, что это за мир там, за дверью.
  
часть 1 / глава 22
 
Весной Паулини повысил цены в два раза. Однако с момента постановления, что с июля оплаты должны производиться исключительно в немецких марках по курсу один к одному для зарплат и пенсий, ему показалось, что это чересчур. Виоле пришла идея не менять повторно цены, а поставить рядом более высокий ценник, зачеркнуть его и выдать старые цены за новые. «Для книг так будет лучше», — объяснила она, когда он назвал ее предложение нечестным.
С апреля Виола вновь осмелилась выходить на улицу, правда только с коляской. Так и с покупками стало проще. Она искала новую работу, но ничего не находила.
Вскоре звонок их квартиры под крышей звенел по несколько раз в день. Виола стригла клиенток на кухне, и благодаря ценам молва об этом расходилась по округе.
Паулини, уходивший в это время гулять с Юлианом, всё удивлялся, какие суммы оставляли женщины на кухонном столе. Чтобы заработать деньги, которые Виола получала за пару часов, ему потребовалось бы продать за день полное собрание Генриха Манна, Анны Зегерс и Арнольда Цвейга, может, еще и Курта Тухольского.
— Ну, господин букинист, — сказал мужчина, ожидавший его рядом с коляской у светофора на Шиллерплатц. — Вы променяли свою тележку? Никому больше не нужны книги?
— Ну да, ну да! — воскликнул Паулини, обрадованный, что к нему обратились подобным образом.
Юлиан проснулся и закричал. Как же Паулини хотелось объяснить этому человеку, почему он теперь лишь изредка запрягал велосипед в прицеп. С рассеянной улыбкой Паулини разрывался между порывом склониться над плачущим ребенком и желанием объясниться. Однако мужчина неожиданно махнул рукой, будто для него, букиниста, всё это уже было делом пропащим, и поспешно удалился.
Когда Юлиан успокоился и Норберт дошел до любимого участка между Толькевитцем и Лаубегастом, где взгляд блуждал по окрестностям Эльбы и вершинам Вахвитца, его настигла злость из-за невежливости незнакомца, из-за того, как тот махнул рукой. Нет, этот жест не был пустяком. Он должен был с этим что-то сделать, иначе это может привести к недоразумениям, бессмысленным, но имеющим большие последствия недоразумениям. Незнакомец обошелся с ним пренебрежительно, даже с неким презрением, он обидел его. Это была проверка, и из-за его нерешительности — ну что за глупость! — он ее провалил! При этом он был в состоянии выдержать подобные проверки без особых усилий! Злость, гнев, растерянность, паника — как назвать то, что в нем нарастало? И как ему себя от этого обезопасить, если оно не прекращалось? Если оно говорило только громче? Как ему вырваться оттуда?
«То значит: молча править, зная — всё падет, — услышал он свой шепот, — но крепко меч держать перед концом веков». Как хорошо знать наизусть эти строки. «К Богам ты больше не взывай, о лоне матери не думай, молчи, страдай, но соберись и к наивысшему стремись!» Паулини глубоко вдохнул и расправил плечи. Так, словно сообщая что-то спутнику, он закончил излечение строфой: «Одно лишь слово — блеск, полет, и пламя, и огня метание, след от звезды — и снова тьма, необозрима пустота вокруг мира и меня» [10].
  
часть 1 / глава 23
 
В конце июня, когда у восточных банков начали появляться инкассаторские машины, Виола записалась в автошколу. На кухонном столе лежали вырезки газетных объявлений. Автошкол вдруг открылось до смешного много. И каждая старалась переманить клиентов. Паулини не одобрял ее решения. Зачем ей вообще машина?
— Еще увидишь. — Виола поцеловала мужа в щеку и под жалобный плач Юлиана отправилась на первое занятие по теории.
— Нет! — воскликнул Паулини, когда она вернулась поздним вечером и предложила ему четырехдневную поездку в Севилью. — Я хочу, должен и обязан работать!
— Тогда пропадет твой тикет.
— Тикет? — чуть ли не закричал он. — Говори нормально! И что значит пропадет?
— Всё уже оплачено. Когда есть такое предложение, действовать нужно быстро. И я решилась!
Открытая граница была как бесконечный курортный сезон — приходилось оправдываться за каждый день, проведенный дома. Теперь он должен был каждый раз придумывать вескую причину, когда хотел почитать в тишине?
Заплатив небольшой штраф, Виоле удалось сдать билеты — ажиотаж был просто ошеломляющий.
В понедельник, девятого июля 1990 года, за день до того, как «Магазин антикварной книги Доротеи Паулини, владелец — Норберт Паулини» открылся во второй раз, Паулини, следуя внезапному порыву, придвинул второй стол под прямым углом к опустевшему кассовому столу. Сверху он воздвиг самые солидные полные издания и собрания сочинений, которые приобрел за последние месяцы. Издание со стихотворениями Брехта, двенадцать томов Гёте, издания Киша и Фейхтвангера, а также наиболее хорошо сохранившееся из трех имевшихся у него экземпляров издание Пруста. Поддавшись искушению, он расставил собрание Мелвилла рядом с драгоценным трио Бодлера, Верлена и Рембо, дополнив композицию двумя собраниями Роберта Вальзера в картонных коробах. Два ярко-красных издания «Эстетики сопротивления» [11], одно из которых было нетронутым, а второе, напротив, со следами карандаша, будто оставшимися после подготовки актера к декламации, он разместил в конце стола, как сигнальные огни. К книгам с пометками добавилось первое издание «Шкуры» Малапарте, а рядом ее издание, вышедшее в ГДР. Из виду нельзя было упускать и серые томики Джойса, и все вышедшие впервые после 1945 года книги, проиллюстрированные Йозефом Хегенбартом. А где Хегенбарт, там и Анатолий Каплан. Людей надо было удивлять. За «Смертью в Ревеле» Бергенгрюна и его новеллой «Звездные талеры» шли все тома Гессе в зеленых льняных переплетах, каждый в суперобложке, и собрания сочинений Томаса Манна, также в льняных переплетах, которые достались ему несколько недель назад. Комментированное собрание Дёблина тоже было на месте, хотя и стояло кривовато. С тяжелым сердцем Паулини убрал целую серию «Фундус» обратно на полку, стол с подарками нельзя было перегружать.