Праведные убийцы

И это еще не всё. Три или четыре раза в год Паулини устраивал выставки, иногда даже с пятницы по понедельник. Каждая из семи картин, представленных на мольбертах, должна была быть не старше года. Рассматривались исключительно кандидатуры художниц и художников из Дрездена, Радебойля и Вайнбёлы. Кто смог снискать благосклонность Паулини — мог рассчитывать на вторую выставку. Для других же он упорно оставался неприступным, не называя ни одной веской причины.
    
часть 1 / глава 15
 
Как-то раз февральским вечером среды Паулини ехал на встречу, которая должна была состояться на границе Лошвитца и Вайссер Хирш. Остатки снега на бордюрах сужали и без того узкие улочки. Он толкал велосипед с прицепом вверх по склону, держа заледеневшими пальцами конверт с адресом отправительницы. За номером семь притаилась неприметная вилла, окруженная почти полностью заросшим садом — между плитами на дорожках покачивались увядшие стебли травы, доходившие до колен.
В ответ на звонок появилась женщина, выглядевшая так, будто она повыдергивала волосы. Она подмигнула и кивком головы подозвала его к себе. Он только сейчас заметил снежинки или снегопад едва начался?
Припарковав транспортное средство между голыми плодовыми деревьями и взяв рабочий халат из прицепа, он услышал скрип деревянной лестницы. Вытерев обувь о решетку перед дверью, он проследовал за ней на второй этаж. Пахло сигарами. Книги курильщиков почти всегда сохраняли этот аромат. В кабинете было холоднее, чем снаружи.
— Можете забирать всё. — Женщина казалась вблизи гораздо моложе. Она так резко двигала головой, что серебряные серьги летали взад-вперед. — Археология, античность, энциклопедические словари, очень много словарей! Истинные богатства!
Удлиненная линия носа придавала ее образу меланхоличность. В маленьком темном следе от скрипки на шее было нечто благородное. Может, она даже солировала? Давала вчера концерт? Зевая, она прикрывала рот локтем и тут же извинялась. То, что издалека он принял за пальто, оказалось халатом.
Хильдегард Коссаковски обязала его однажды прочитать «Абрис греческого и римского искусства». Шеффель обучал его, сопровождая каждый поисковой запрос пространными экскурсами. Хотя он и изучил по-настоящему лишь некоторые стандартные работы, этого вполне хватало, чтобы оценивать и отбирать истинные сокровища. Если бы только не сигарный запах.
Паулини протиснулся мимо письменного стола к окну. Чтобы открыть его, нужно было дернуть ручку. Его взгляд упал на вершины противоположной стороны долины. Из-за снега они казались исчезающими. Он выглянул наружу и вдохнул. Велосипед с прицепом показался ему вдруг неуместным, даже жалким. С улицы ему кто-то помахал и что-то крикнул. Он поздоровался в ответ и кивнул мужчине в фуражке.
Сад уходил под крутой откос. Было видно лишь несколько крыш. По правую сторону располагался город, вид открывался, словно с Луизенхофа. Он вновь удивился, что из всех самых примечательных зданий башня ратуши была ближайшей. Меняется ли человек, наблюдая отсюда день ото дня за миром? Не значила ли такая перспектива беспрестанное счастье?
Вглядываясь сквозь сучья и ветви, очерченные тонкой линией снега, он напрасно пытался разглядеть Эльбу. Ее можно было вновь разглядеть лишь там, где она, изгибаясь дугой, направлялась к Альтштадту. Из-за снежного вихря у него закружилась голова. На долю секунды ему даже показалось, что он слышит скрипку.
Паулини устроился поудобнее за письменным столом. Восседал ли он когда-либо так на стуле в магазине? Здесь, наверху, можно было почувствовать себя судьей.
Она позвала его. Окно заклинило при закрытии. Он провел рукой по красивым изгибам перил, ведущих вниз. С кухни равномерно доносились тихие хрипы кофемашины.
— Обувь можно не снимать! — крикнула она, когда заметила его замешательство: наступать ли на застланный ковром пол гостиной. Мебель по большей части была на тонких длинных ножках.
— Тебе здесь нравится? — Она держала большой кофейник за ручку и придерживала кончиками пальцев носик.
Он последовал за ее кивком, указывающим ему место на диване. Разливая кофе, он заставлял себя смотреть на маленькую цветную губку, закрепленную резинкой на длинном носике кофейника. Разве он не мечтал в течение последних лет оказаться в подобной ситуации? Не превзошла ли она его ожидания? Она нанесла помаду и собрала волосы, не снимая утреннего халата. Воротник, кайма рукавов и лацканы обшиты серебром.
Паулини поблагодарил ее и только теперь заметил офорт на стене позади нее.
— Оригинал? — спросил он смущенно.
Она ненадолго обернулась.
— Чепуха. — Она рассмеялась.
Паулини уставился на обрамленную гравюру «Карчери» Пиранези.
Пока он пребывал в восхищении, Эльвира Эвальд, четвертая жена профессора Эвальда, села напротив и начала убеждать его. Он должен освободить ее от книг, от книг и их смрада.
— Поразительно.
— Что? — Она вновь села прямо.
— Вот это, — указал он подбородком.
— Ну, хватит уже об этом. Кроме того, смешно, когда ровесники обращаются друг к другу на вы.
На ее верхней губе осталась крошка.
Прошло больше часа, пока Эльвира Эвальд не достала из журнального столика темно-зеленую потрепанную тетрадь.
— Сюда он внес то, что указано выше. Всё это старье, относительно новые вещи находятся там, он выписывал, экземпляры для рецензирования. — Протянув ему тетрадь, она отдернула руку, когда он потянулся за ней. — Это аванс, знак доверия. — Она многозначительно посмотрела на него и бросила тетрадь на колени. С шеи пропал след от скрипки.
— Что такое? — спросила она. Он уже было хотел спросить у нее о скрипке, о вчерашнем концерте, когда след вернулся — в виде тени от ее сережек. — Я могу довезти тебя до дома, на машине, там поместится больше, чем в твоем прицепе.
Паулини улыбнулся. Ему очень нравилась идея, что Эльвира подвезет его с книгами.
— В другой раз. Когда я могу вернуться?
Эльвира помогла загрузить прицеп: четыре тома «Греческой скульптуры» Альшера, книги с запада, например, «Выявление сознания» Бруно Снелля, переиздание «Истории греческой литературы» и сборник трагедий Лески. Прежде чем взяться за сокровища, Паулини не удержался и выглянул в окно. Вновь и вновь он был вынужден бороться с мыслью, что там, внизу, в Блазевитце, его ожидает темница.
Всё еще шел снег. Паулини приложил все возможные усилия, чтобы как можно быстрее вывезти транспортное средство за ворота. Обернувшись, он увидел, как она запахнула халат и крепко держала лацканы одной рукой под подбородком, другой рукой еще раз помахала ему и медленно закрыла дверь. На улице одним движением руки он стряхнул снег с сиденья и сел на велосипед, как бы не желая оставлять здесь еще больше следов.
  
часть 1 / глава 16
 
Должен признать, отчасти есть и моя вина в том, что с того момента Паулини еженедельно поднимал велосипед с прицепом на Вайссер Хирш, чтобы вновь вернуться на «любовное свидание», как это называла госпожа Катэ, к погрузке археологических и античных филологических книг. Не только Шеффель, но и я были благодарны ему за это.
Паулини нравилось быть желанным еще и Эльвирой. У него не находилось подходящего для нее слова. Она применяла на практике нечто большее, чем просто открытость. Сначала он называл ее мировоззрение «нуждающимся в любви сарказмом», потом «рентгеновским взглядом честности». Ему нравились ее нещадные комментарии в его сторону. Он и сам не преминул отплатить ей той же монетой. И никогда не забывал бросить взгляд из окна библиотеки на угодья. Он давал глазам пищу. Они не могли насытиться этим видом на мир.
  
Многое говорило в пользу Эльвиры. По сути, вообще всё. Вот только детей она не хотела. Виола хотела детей, много детей. Но у нее не получалось забеременеть. Виола ничего не подозревала или не удерживала его подле себя. Женщина, пахнувшая сигарами, — маловероятно. Для Норберта то был особый соблазн — забавляться в один и тот же день с двумя женщинами, как он это называл.