Праведные убийцы

— Я хочу женщину, — сказал Паулини отцу за ужином, — которая будет позволять мне читать, которая сама с удовольствием читает, чтобы она была красивой, любила меня всем сердцем и хотела много детей.
— Как твоя мама, — ответил Клаус Паулини. — Она всегда хотела заниматься тем, что ей нравилось, но не хотела при этом оставаться одна.
Казалось, Норберту Паулини стоило лишь чуть пораньше произнести вслух свое желание, как оно тут же исполнилось, правда, самым необычным образом.
  
К парикмахеру Хартманну на Дорнблютштрассе его брала еще бабушка. Ему нравилось бритье шеи. От машинки для бритья по спине бежали мурашки, которые не возникали ни от щекотки, ни от ласковых поглаживаний.
Госпожа Хенчель брила идеально. Но на этот раз она попросила его для начала наклониться над раковиной. Он послушался; руки сложены под пеньюаром. Она направляла поток теплой воды так, что казалось, будто по волосам стекает теплое масло. В действительности это было не что иное, как обычная процедура «мытья головы». Однако руки госпожи Хенчель обладали удивительной способностью одновременно пробуждать отдаленные участки тела, заряжая их и создавая между ними электризующие связи. Он слишком поздно осознал, что звуки удовольствия, отражавшиеся от стен раковины, были его собственными. Находясь в прямом положении, пока она стригла его волосы, он смотрел в зеркало с такой дикой страстью, будто они только что сменили позу во время любовного акта.
Он покинул госпожу Хенчель молча. Она тоже молчала. Чаевые в обычном размере.
Ровно неделю спустя госпожа Хенчель появилась в магазине. Она искала подарок для притязательной подруги, как она сказала, поэтому она по адресу. Паулини был разговорчив, угостил ее чаем и, обладая чутьем, предложил ей три хорошо сохранившиеся книги: «Терцины сердца», «Безвозвратно» и «Райнсберг» [5], содержание и стиль которых он точно описал в нескольких предложениях. Виола Хенчель взяла все три.
Он с облегчением следил, как Виола Хенчель искусно общается с остальными посетителями. Она задавала вопросы, переспрашивала, если что-то было непонятно, делилась мнением, которое звучало как мудрость в простоте. И даже если она прочла не так много книг, жизнь ее не была скучной. Наконец, продолжила она, у нее были не только запросы, но и предложить она кое-что могла.
Госпожа Катэ чуть было не расстроила планы Виолы Хенчель. Поздно вечером она позвонила в дверь и сразу посоветовала Паулини присесть.
— Выбрось ты эту Хенчель из головы, — прошипела она, — она не только из красных, она еще и в партии состоит!
Последовал долгий спор; госпожа Катэ настаивала, что красную черту переступать нельзя, невозможно забыть, что коммунисты делали и продолжают делать со страной, с людьми и семьями, даже если об этом не говорится вслух. Паулини перечислил всех знакомых госпожи Катэ, которые состояли в партиях антифашистско-демократического блока, от дона Педро до Шмидтхена Шляйхера. Как она к ним относится? Они ни на йоту не лучше!
Переезд Виолы Хенчель на Брукнерштрассе тремя месяцами позже повлек изменения.
Клаус Паулини перебрался в мансарду, которая считалась слишком убогой для гостей пансиона. Он желал сыну более удачную партию, однако у Виолы было золотое сердце, и это в конце концов было главным.
Несмотря на всеобщее удивление, которое вызывала Виола Хенчель как будущая невеста букиниста, ее присутствие означало стабилизацию положения на высшем уровне, будто с приходом Виолы жизнь Паулини обрела недостающий пазл.
Паулини казалось, что его как бы повысили. Как пара они имели бóльшую ценность. А Виола, будучи на два года старше — что обнаружилось только во время регистрации, — наконец-то нашла солидного мужчину, который ценил ее привлекательность. Он был счастлив, ведь о нем заботились и утром, и вечером. Но самое главное — ночами он теперь не был одинок. Виола взяла на себя все его мечты и была готова сделать их явью. Она, в свою очередь, не стеснялась доверять ему свои сокровенные желания.
Виола не жаловалась на лишения, связанные с переездом из люксового Дрезден-Пролиса, — она еще помнила, как топится печь. Не сетовала она и на то, что кухню приходилось делить со свекром, она смирилась, когда муж решил непременно переделать свободную комнату под еще одну букинистическую, уже третью по счету; неизменным оставалось лишь то, что гостиная и спальня с каждым днем всё больше походили на склад для дублетов или особенно популярных книг.
Каждого посетителя, задерживавшегося по будням дольше обычного, Виола приглашала к столу в девятнадцать часов тридцать минут. Избранный круг лиц для встреч по субботам она прямо-таки баловала. И никогда не забывала о салфетках. Это то, что ценили библиофилы.
После некоторых высказываний Виолы посетители порой многозначительно смотрели друг на друга. Но они прекрасно понимали, что и духовно развитому человеку в этой жизни нужно бросить якорь. Кристиане у Гёте тоже не была ученой. А Виола знала, как поцелуй или что-нибудь неоднозначное заставляет ее мужа сиять в присутствии постоянных клиентов, а также как разыгрывается фантазия некоторых мужчин.
Единственным камнем преткновения было Виолино чтение газет. Паулини всегда подтрунивал над отцом из-за того, что тот выписывал «Унион» и не читал ее — хотя сам пробегался глазами только по рекламным объявлениям и то не всегда, — однако теперь почтовый ящик был забит «Саксонской газетой», «Вохенпост» и раз в месяц «Магацин». Пусть ему и нравилось, что жена проводит вечера в тишине, читая газеты, однако тщательность, с которой она изучала каждую страницу, раздражала.
— Ты ведь тоже книги до конца дочитываешь, — давала она отпор.
— Это несопоставимые вещи!
И что она могла найти в газетах такого, чего бы и без того не знала? Или же она надеялась на смену политики руководства государства или партии? Готовилась ли к собеседованию? Так много макулатуры, сколько она производит за день, он бы и за неделю упаковки почтовых отправлений не смог израсходовать. Или это как-то связано с тем, что она член партии?
Виола не видела необходимости оправдываться; она лишь улыбалась, пока он ее поддразнивал, и продолжала читать, шелестя страницами. Особенно он пылал ревностью, когда она выдергивала страницу, бережно складывала и следующим утром уносила на работу в сумочке.
— Тот, кто читает книгу, — поучал он Виолу, — будет помнить о фабуле, ситуации, формулировке, сравнении и через три года, а может, и до конца жизни. Есть ли хоть одна статья, которую ты прочла два года назад и о которой по сей день думаешь с благодарностью?
В газете не могло быть ничего, что повлияло бы на его и ее жизнь по-настоящему.
Паулини признавал: лучшее, что могли предложить газеты, — это дать наводку на книги. Хотя он мог предложить ей сотни, тысячи книг, способных изменить ее жизнь.
— Но мне не нужны больше никакие изменения, — отвечала Виола спокойно и удивленно смотрела на него ярко-голубыми глазами.
Поскольку его доводы не помогали добиться желаемого результата, он пустил в ход другие методы — перехватывал газеты до ее возвращения с работы. После высказанного недовольства почтальону и его скупого ответа она нарекла Паулини «вором», на что он никак не отреагировал.
После одного из субботних чтений Виола сделала мужу предложение: что, если попробовать дать слово живым авторам в том числе, почему бы даже и не тем, что помоложе!
— Тебе это Лиза в голову вбила?
Своя голова на плечах есть не только у Элизабет, ответила Виола. Она и сама прижилась в его мире и каждый раз радуется лекциям и субботним чтениям, когда жизнь здесь бьет ключом. Она не против, если в их дом вдохнут еще чуть больше жизни.
  
Паулини посоветовался с Шеффелем. Решение показалось ему великолепным, хотя никакого решения еще не было принято. Вторым гостем на очереди был Илья Грэбендорф. Ставили его вторую пьесу, премьера которой состоялась во Франкфурте-на-Майне, исполнявшаяся чтецами по ролям, так скажем «концертная», как ее назвал Шеффель в своем вступлении. Даже Паулини взял небольшую роль, равно как и мне была доверена пара реплик. Главные роли, конечно, исполняли Грэбендорф и Элизабет, а также одаренный актерским талантом преподаватель народного университета Гэртнер.