Принцесса в Бодунах (СИ)

— Как скажешь, — усмехается ведьма чуть заметно, — Приворожить, значит, приворожить.
Одним движением собрав все бобы со стола, расставляет по кругу черные свечи, зажигает их и, водя руками над ними, торопливо шепчет:
— Курва дора, шалавелла, сучивелла!.. Дуривелла, ебанелла!..
Альбина, прижав обе руки к груди, наблюдает за действиями бабки Валентины, выкатив глаза из орбит.
  
Шептания продолжаются минут десять, после чего колдунья падает на стул и стирает пот со лба.
— Сопротивлялся, кобелюка...
— Это заклинание точно поможет? — спрашивает девица благоговейным шепотом.
— Самое!.. — выдыхает бабушка, — Самое сильное заклинание... для тебя!..
— Правда?! Спасибо! Он теперь точно меня полюбит и бросит ту... козу?
— Заклинание почти безотказное, но я сейчас тебе одно зелье для усиления эффекта сделаю.
Моя кожа в громадных мурашках. Когда бабка Валентина, повелительница судеб, оборачивается ко мне и просит подать волшебные шарики, что я принесла ей от Антоныча, я не сразу понимаю, о чем речь.
— А?..
— Шарики, Вася, — дергает бровью и указывает подбородком в сторону первой комнаты, — Там, на дощечке у окна.
— А-а-а... поняла, — киваю, метнувшись к выходу.
Кроличьи шарики, уже подсушенные и почти не пахнущие, находятся именно там, где и сказала бабушка. Я нахожу блюдечко с ложкой в шкафу, осторожно, чтобы не дай боже, не коснуться их руками, выбираю несколько самых красивых и несу колдунье.
— Это шоколадные? — спрашивает девица, вытянув шею, чтобы увидеть, что я несу.
— Почти. Из чудодейственных трав, которые сделают тебя еще более манкой в глазах твоего Алексея.
— Манкой?.. — вспыхивают ее глаза, — Да — да, это мне надо!.. Это в самый раз!
Вытащив откуда-то стеклянный бутылек, бабушка наполняет его жидкостью из бутылки и бросает три шарика.
Я, застыв в шоке, молчу. Неужели этим «зельем» придется поить того несчастного?..
— Поставишь в темное место на три дня, а потом будешь пить по семь капель перед каждым приемом пищи.
— Хорошо!.. Хорошо, — мотает головой так, что волосы разлетаются во все стороны, — И стану еще красивее?..
— Неотразимой... — заверяет бабка и добавляет, — Для него.
— Боже мой!.. Боже мой! Я не знаю, как мне благодарить вас, бабушка! Вы буквально спасли меня!
— Наличкой, если не сложно, — говорит колдунья с улыбкой.
Провожаем светящуюся счастьем Альбину вместе, а затем, когда возвращаемся в дом, я спрашиваю:
— Зелье из кроличьего помета? Разве его можно пить?
— А почему нет? — отмахивается бабка Валентина, — Это даже полезно будет.
— Оно ей поможет?
— Может, поможет, а может, и нет...
— Но...
— Не ее это мужик, и никогда ее не был. Дура она!
Потушив свечи, она распахивает шторы на единственном окне, и ее лицо вдруг делается очень добрым и приветливым.
— Ну, что, будем печь блины?
— Конечно!..
— У меня такой рецепт есть! Пальчики оближешь!.. — говорит бабушка, закатывая глаза от предстоящего наслаждения.
— Я могу помочь, — предлагаю тут же, — Я все по кухне умею.
— Слушай... — вдруг всплескивает руками, — А давай, пока я тесто завожу, да блины пеку, ты поможешь картошку из подвала вытащить!
— Картошку?.. Зачем?
— Ну как зачем? — улыбается она мягко, — Скоро новый урожай спускать, а у меня там еще прошлогодняя лежит.
Заметив мое замешательство, бабушка подходит ближе и опускает ладони на мои плечи.
— Ты какое варенье больше любишь? Клубничное или малиновое?
— Клу... клубничное... — бормочу сипло.
В итоге через пять минут я оказываюсь в подвале, пол которого весь засыпан картофелем.
— Так много? — кричу вверх.
— Ага, совсем чуток осталось... — доносится оттуда, — Ведер сорок.
  
Глава 53
 
Василина
Пот с лица бежит градом, даже несмотря на то, что в подвале бабки Валентины достаточно прохладно и сыро. Мои мышцы забиты усталостью, руки и ноги трясутся. Привыкшие к темноте оценивают объем оставшейся работы.
Пять ведер осталось. Итого сорок четыре!.. Сорок четыре ведра картофеля! Мне хочется реветь от жалости к своему натруженному телу и смеяться от радости, что скоро все закончится.
— Ну, какая молодец!.. — приговаривает колдунья, — Ну, какая умница! Такую помощницу мне бог послал!
— Держите, — подаю ей одно из последних ведер.
— Что бы я без тебя делала?.. Ох, повезло Баженовым с девчонкой! Ох, повезло!
Последние картофелины даются особенно тяжело. Я складываю их в ведро, а они, кажется, не заканчиваются. Размножаются клеточным делением со скоростью света и со смехом разбегаются по разным уголкам подвала.
— Все?.. — спрашивает бабка Валентина, когда я подаю ей наполненное лишь на половину ведро.
— Все.
— Умочка!.. Умница, разумница, и такая трудолюбивая, и такая способная! Красивая, кроткая, добрая, — перечисляет, подав мне руку и помогая выбраться из подземелья.
Развесив уши, я впитываю каждое слово, но на то, чтобы поблагодарить или хотя бы покраснеть от удовольствия, не остается ни малейших сил.
— Иди, умойся и к столу.
Кивнув, плетусь к раковине, установленной в углу первой комнаты, снимаю выданные мне бабушкой перчатки и тщательно умываю руки и лицо.
— Садись, садись, Васенька, — тараторит она, наполняя чашку ароматным чаем, — Вот и блинчики поспели...
Будь моя воля, я бы упала на кровать ничком и не шевелилась до следующего утра. Но нужно отведать угощения, иначе бабка обидится.
— Вкусно? — спрашивает, заглядывая в глаза, — Блинчики мягкие, ажурные...
— Угу... — соглашаюсь, бормоча набитым ртом.
Действительно, вкусно, но усталость сильнее. Невыносимо хочется домой, под горячий душ и на нашу с Антоном кровать.
— Тебе бы сегодня в баньке попариться. Завтра как огурчик будешь.
— В баньке?.. — задумываюсь я, вдруг понимая, что в бане не была ни разу в жизни.
В хаммаме была и в сауне, а в настоящей русской бане — никогда. А ведь говорят, что она творит чудеса.
— У Антоныча знатная банька, — произносит бабка Валентина, словно прочитав мои мысли, — А если веничком пройтись...
Решено. Попрошу кого-нибудь сегодня натопить баню, а вечером, когда Антон вернется, пойдем туда вдвоем.
Дорога обратно кажется бесконечной. Ни ветерка. Солнце, словно измываясь надо мной, палит нещадно. С потом, что течет по лицу, спине и в ложбинке грудей выходят мои последние силы. Не знаю, каким чудом добираюсь до дома Антоныча, но зайдя во двор, валюсь на кипу досок и вытягиваю ноги.
— Нарисовалася!.. — тут же выскакивает из-за угла Сморчок.
Бодрый и до отвращения деятельный, катит перед собой тележку с травой и останавливается всего в метре от меня.
— Шляется, не пойми где, а тут работа стоит. Кто курям солому менять будет?
— Георгий, а затопите сегодня баню! Пожалуйста!.. — складываю руки в молитвенном жесте.
— Тю-ю-ю!.. Ты посмотри на нее!.. Баню ей захотелось!.. — разводит руками и выкатывает глаза от возмущения, — Кто не работает, тот в бане не моется!..
— А я работала! Весь день вкалывала, как ломовая лошадь! — вскрикиваю с обидой, демонстрируя натертые докрасна ладони.
— Ты?.. — со смехом потирает нос, — И где же ты работала?..
— У бабушки Валентины!
— У этой... — оглядывается и значительно понижает голос, — У этой шалавы, чтоб ее черти сожрали?.. Молодец, нечего сказать!..
— Почему же она... — тоже озираюсь и перехожу на шепот, — шалава?.. Приличная женщина, вроде.
— Приличная!.. — сплевывает под ноги, — Дура она набитая!.. Которая добра не помнит и в мужиках не разбирается!..
  
О, понятно!.. Разбила нашему Сморчку сердце злая колдунья.
— Я думаю, если бы она знала вас так же хорошо, как я, то... — отвечаю на его настороженный внимательный взгляд, — то такого видного мужчину, точно не упустила бы!