Наивная смерть
– Да.
– У меня была работа. Мне нравилось работать. У меня были деньги. Потом стало еще больше денег. У меня были женщины, но они доставляли минутное удовольствие, больше ничего. Я был им благодарен.
– А она причинила тебе боль. Сильную боль.
– Это правда. Увидев ее снова, я вспомнил, как испытывал к ней смешанные чувства и как это позволило ей причинить мне боль.
– Мне становится легче, – с трудом проговорила Ева. – Мне становится легче, когда ты мне рассказываешь, а не отмахиваешься от меня.
– Мне трудно в этом признаваться. Тебе, себе… Но я не лгал, когда сказал, что с этим покончено. И все же… Ладно, я и об этом расскажу. Я помню, как красивая женщина в красном платье вплыла в переполненный людьми клуб. Это воспоминание живо во мне до сих пор. Может быть, именно это я увидел – на секунду, – когда она вошла. Воспоминание о том, что могло бы быть… Я не могу стереть из памяти то, что было, Ева.
– Нет, не можешь. Ладно. Ладно. Давай просто…
– Это еще не все. Выслушай меня до конца. – И Рорк накрыл ее руку ладонью, словно стараясь удержать ее на месте. – Во мне была дыра, пустота. Я мог прожить с этим всю жизнь и был бы вполне доволен. Я не был несчастлив. – Он смотрел ей прямо в глаза и гладил ее руку. – А потом однажды я что-то почувствовал – покалывание, жжение в затылке. Я был на поминальной службе. Обернулся и увидел тебя. – Рорк сплел свои пальцы с ее пальцами. – Я увидел тебя, и земля дрогнула у меня под ногами. Ты была всем, чего у меня не должно было быть, всем, чего я не должен был хотеть, в чем не должен был нуждаться. Коп! Ради всего святого! И твои глаза смотрели прямо мне в душу.
Рорк протянул руку и легко, словно шепотом, коснулся кончиками пальцев ее лица. Но это легкое прикосновение почему-то показалось ей безумно страстным, отчаянно взывающим.
– Коп в скверном сером костюме и пальто с чужого плеча. С этой минуты дыра во мне начала затягиваться. Я не мог это остановить. Оно росло во мне, оно пустило корни. Она проделала во мне дыру, а ты заполнила ее. Вот ты говоришь, между нами есть связь, и тебя это беспокоит. Ты – часть этой связи. Ты можешь это понять? Можешь понять, что все мои чувства к ней остались в прошлом? Что бы я к ней ни чувствовал, это больше ничего не значит. Это выцвело, побледнело, ослабело, это ничто по сравнению с тем, что я чувствую к тебе.
Вот теперь пришли слезы. Рорк следил, как они катятся по щекам, и видел, что сама она их даже не замечает. Он снова заговорил:
– Она была частью моей жизни. Ты и есть моя жизнь. Если я о чем и сожалею, так только о том, что ты хоть на миг могла вообразить, будто может быть по-другому. Что я позволил тебе это вообразить.
– Когда я видела тебя с ней на экране…
– Я прощался с девушкой, которая мне когда-то нравилась, и, мне кажется, с парнем, которым я когда-то был. С парнем, которому она нравилась. Только и всего. Не плачь. Ну же, ну же. – Рорк вытер слезы с ее щек. – Не плачь.
– Я чувствую себя такой дурой…
– Вот и хорошо. Я тоже чувствую себя дураком.
– Я люблю тебя. Это так страшно. – Ева опять вскочила из-за стола, но на этот раз – прямо в его объятия. – Жутко страшно!
– Я знаю. – Ева чувствовала, как он дрожит. Он прижался лицом к ее шее. – Не бросай меня больше. Не уходи от меня!
– Да никуда я не ухожу. Мы никуда не уходим. – Еве хотелось успокоить его, и она выжала из себя улыбку. – И потом, если бы я ушла, ты бы силой приволок меня назад.
– Чертовски верно.
– Может, и не сумел бы, но хоть попробовал бы… – Ева накрыла ладонями его руки и нащупала содранную кожу на костяшках пальцев. Она высвободилась и осмотрела их. – Bay! Из кого это ты выбил всю дурь?
– Да всего лишь из робота. Тебе же помогает, когда ты на меня злишься.
– Тебе бы следовало засадить свой научный отдел за разработку биоробота. Чтобы он регенерировался или что-то в этом роде. – Ева коснулась разбитых костяшек губами. – Надо бы их чем-нибудь обработать.
– Ты их только что обработала. Смотри, какая ты измученная, – заметил Рорк, поглаживая ее по щеке. – Моя Ева. Сработалась до костей. И, держу пари, ты сегодня весь день не ела.
– Я не могла. У Морриса было домашнее печенье со сливочной тянучкой. А я не смогла.
– Мы поедим супа.
– Я слишком устала. Не могу есть.
– Ну ладно. Но тогда ты слишком устала, чтобы работать. Ни супа, ни работы. Будем просто спать. – Рорк обнял ее за талию. Ева тоже обвила рукой его талию, и они вместе двинулись к двери. – Ты пустишь меня обратно? В свою работу?
А ведь она действительно отгородилась от него, сообразила Ева. Нет, они оба отгородились друг от друга. Позакрывали дверки.
– Да, мне бы не помешала помощь. Начать хоть с системы охраны в школе.
– Я – твой человек.
Ева бросила на него взгляд и улыбнулась:
– Это точно.
Она погрузилась в сон, а потом, перед самым рассветом, погрузилась в любовь. Ее разбудили его теплые губы. Теплые, сладкие, зовущие ее. И ее губы ответили на зов. Его руки взволновали ее. Сердце Евы как будто вздохнуло с облегчением. Ощутив его жар и ритм, она раскрылась.
В полной тишине, в мягкой, успокаивающей темноте их тела сомкнулись.
Они искали и находили утешение. Давали друг другу безмолвные клятвы. Насыщали друг друга.
Она уютно устроилась в сгибе его руки и задремала.
– Надо было дать тебе поспать.
– Мне так хорошо, что можешь не сомневаться: ты все сделал правильно. – «Все было бесподобно», – подумала она про себя. Она могла бы пролежать, свернувшись рядом с ним, до начала следующего тысячелетия. – А который час? – спросила Ева.
– Около шести.
– Тебе пора вставать?
– А мне нравится быть тут.
Ева улыбнулась в темноте.
– Я умираю с голоду.
– Да неужели?
– Серьезно. Умираю с голоду. Зря я вчера не взяла это чертово печенье со сливочной тянучкой.
– Нет, твоему организму нужно кое-что получше сливочной тянучки.
– Если хочешь трахнуть меня еще раз, имей в виду, – сначала кофе.
«Ну вот, – подумал он, – наконец-то мы вернулись».
– Вчера кот сожрал полтора ирландских завтрака. Почему бы нам не повторить? Только на этот раз съедим их сами.
– Ты тоже не ел?
– Нет, не ел.
Ева опять улыбнулась. Приятно было сознавать, что он тоже мучился вместе с ней. Она поднялась на локтях и нависла над ним.
– Давай поедим. Много.
Они поели прямо в постели, сидя по-турецки и поставив между собой тарелки. Ева поедала яйца с таким аппетитом, словно их должны были поставить под запрет с минуты на минуту.
Рорк заметил, что она уже не так бледна. И черные круги под глазами, свидетели душевных ран, исчезли. Она взглянула на него, и он понял, что у нее еще что-то на уме.
– Что? – спросил он.
– Не хочу опять все портить, но еще одна вещь меня точит.
– Ну валяй, я слушаю.
– Красное платье.
– Да иди ты!
– Нет-нет. – Ева взмахнула вилкой, полная решимости пройти через этот разговор без ссоры и обид. – Просто выслушай меня, хорошо? Ты сказал, что, когда впервые ее увидел, она была в красном платье. Ты веришь в совпадения? Как это получилось, что она опять оказалась в красном платье, когда вдруг снова свалилась тебе как снег на голову?
– Ну, вряд ли она ходила в красном все эти годы на случай, если наши пути опять пересекутся.
– Ты не работаешь головой. У тебя все еще шоры на глазах, когда ты думаешь о ней. Только не злись.
– Стараюсь, но мне это дается с трудом. – Рорк с раздражением насадил на вилку кусочек жареной картошки. – Что ты, собственно, пытаешься доказать?
– Я пытаюсь доказать, что она все это подстроила. Она не случайно появилась в ресторане в тот самый момент в красном платье, Рорк. Она знала, что ты там будешь, и хотела подстегнуть твою память. «Помнишь, любимый? Помнишь меня?»
– Да нет, откуда ей было знать…
Его голос смолк на полуслове, и Ева увидела, что шоры спали с его глаз.