Шеф с системой. Битва на Ярмарке (СИ)

— Вот так, Александр. Вот так их.
Я посмотрел на павильон «Золотой Гусь». Пусто. Ни одного посетителя. Столы накрыты белыми скатертями, жаровни дымятся, жареные гуси лежат на подносах, но никого нет. Все ушли к нам.
Управляющего не было видно — он скрылся внутри павильона, но я знал — он там. Смотрит. Видит и бесится.
Я усмехнулся. Битва продолжалась.
Система мелькала перед глазами короткими сообщениями:
  
Вы успешно применили блюдо Огненный Язык к новой цели
Получено +15 ед. опыта.
Вы успешно применили блюдо Пламенное Сердце к новой цели
Получено +25 ед. опыта.
Вы успешно применили блюдо Огненный Язык к новой цели
Получено +15 ед. опыта.
Сообщения сыпались одно за другим. Я не обращал внимания и работал дальше.
Люди приходили с дальних концов площади. Даже лоточники подходили и брали на пробу. Я видел краем глаза — торговец пирожками, колбасник, даже пекарь. Все стояли в очереди.
Музыканты на помосте прекратили играть — смотрели на нас, переговаривались.
Вся ярмарка смотрела на нас.
А мы работали.
Солнце уже клонилось к закату. Тени удлинялись. Площадь начинала пустеть. Другие торговцы сворачивали лотки, уходили, но наша очередь держалась. Пятьдесят человек. Сорок. Тридцать.
Я жарил последние порции. Мясо заканчивалось снова — Маша резала последние куски. Овощи тоже на исходе. Мука — Фрол месил последний ком.
Двадцать человек в очереди. Пятнадцать. Десять. Я собрал последний Огненный Язык. Передал Стёпке.
Пять человек.
Последнее Пламенное Сердце. Передал.
Три человека.
Еще два Огненных Языка. Последние овощи. Последнее тесто.
Один человек — пожилой торговец, усталый, но довольный. Купил Огненный Язык. Откусил, улыбнулся, ушел жуя.
Очередь кончилась.
Я выпрямился. Снял сковороды с Драконьего Горна. Вытер пот со лба — рука дрожала от усталости.
Посмотрел вокруг. Площадь почти пустая. Солнце село за дома — сумерки сгущались. Фонари зажигались один за другим.
Все молчали. Слишком устали, чтобы говорить.
Стёпка подошел ко мне, протянул деревянный ящик — тяжелый, края потемнели от копоти:
— Александр… посмотри…
Я взял ящик обеими руками, почувствовал вес. Заглянул внутрь.
Монеты. Много монет.
Медяки лежали горами — тусклые, потертые, но их было много. Между ними блестели серебряные — яркие пятна среди меди, ловящие отблески огня от факелов.
Я медленно закрыл ящик. Посмотрел на команду.
Варя стояла у стола, оперевшись на край — лицо грязное от копоти, волосы выбились из косы, глаза красные от усталости. Матвей и Тимка сидели на земле, прислонившись спинами к столу. Фрол стоял у своей тележки, вытирал лицо тряпкой — дышал тяжело, грудь вздымалась. Маша держала нож в руке, смотрела на меня — глаза горели, но руки дрожали от напряжения. Волк с Гришкой стояли чуть поодаль — молчаливые, грязные, но довольные.
Все молчали. Смотрели на ящик. Ждали.
Я выдохнул медленно:
— Собираемся. Идем домой. Там посчитаем всё, разделим по-честному.
Никто не возразил. Слишком устали, чтобы спорить или спрашивать.
* * *
Мы добрались до дома, когда стемнело совсем.
Луна взошла над крышами — полная, яркая, заливала улицы серебристым светом. Звезды высыпали густо на небо, мерцали холодно. Воздух остыл, пахло вечерней прохладой и дымом из труб.
Слободка спала — окна темные, двери закрыты.
Мы загнали тележку во двор тихо, стараясь не шуметь. Занесли припасы в дом — пустые корзины, доски, ножи. В доме было тепло — ребятки топили печь.
— Наши пришли! — крикнула Маша, которая первой нас увидела. — Наши! Ну что⁈ — она подскочила ко мне, глядя на наши уставшие лица. Дети, которые оставались дома, бежали к нам со второго этажа чуть ли не кубарем.
— Мы победили, — улыбнулся я. — Сделали этих козлов.
— Ура-а-а! — заверещала и запрыгала Маша вместе с остальными.
Дети собрались вокруг стола мгновенно — все, кто остался дома. Маленькие, большие. Петька, Антон, Стёпка, еще трое младших. Смотрели на нас широко распахнутыми, любопытными глазами
Фрол, Маша, Волк с Гришкой тоже зашли следом. Расселись на лавках вдоль стен, у очага. Молчали, ждали.
Я поставил ящик на стол. Открыл. Перевернул.
Монеты высыпались с грохотом. Зазвенели, покатились по столу. Дети ловили их с радостными визгами. Медяки звенели глухо, серебряные — звонко, чисто.
Все ахнули разом. Глаза расширились.
Даже Фрол присвистнул тихо:
— Ну и ну…
Маша замерла, глядя на гору монет, не моргая.
Варя прикрыла рот рукой:
— Это… — голос сорвался. — Это всё мы сегодня заработали?
— Да, — кивнул я коротко. — Все мы заработали своим упорством и трудом.
Сел за стол, придвинул монеты ближе и начал считать.
Раскладывал медяки стопками — по десять штук в каждой. Десять стопок — сто медяков. Откладывал в сторону. Снова считал. Еще десять стопок. Еще сто.
Потом считал серебряные — поштучно, внимательно. Стопки по десять. Раз, два, три…
Все молчали. Даже не дышали, казалось. Смотрели, как растут стопки монет, как серебро блестит в свете очага.
Я закончил считать. Выпрямился. Посмотрел на них всех.
— Двести восемнадцать серебряных, — сказал я медленно, чеканя каждое слово. — Плюс шестьдесят два медяка.
Повисла мертвая тишина. Никто не шевелился и, казалось, не дышал. Варя открыла рот. Закрыла. Снова открыла — но слов не нашлось. Просто стояла, глядя на монеты с лицом белее мела.
Матвей медленно, очень медленно опустился на лавку — ноги подкосились, не держали. Уставился в стол, не моргая.
Тимка прикрыл лицо руками, плечи затряслись. Он плакал — тихо, сдавленно, стараясь не издавать звуков.
Фрол побледнел, губы задвигались беззвучно:
— Две… две сотни… — прохрипел он наконец. — За один гребаный день…
Маша стояла как вкопанная, глядя на серебро с открытым ртом. Нож выпал из руки, звякнул о пол.
Волк за моей спиной выдохнул тихо, с благоговением:
— Угрюмый… Угрюмый не поверит, когда расскажу…
Я дал тишине повисеть. Пусть осознают и почувствуют свою победу.
Потом заговорил — спокойно, деловито:
— Фрол.
Старый мельник вздрогнул, посмотрел на меня.
Я начал откладывать монеты — отсчитывал по одной, клал стопкой перед ним:
— Пятнадцать серебряных за муку. Хорошую муку, которая приехала вовремя. — Отложил три монеты. — И еще семь за работу сегодня. Ты месил тесто как мастер.
Отложил еще семь. Двадцать два серебряных лежали перед Фролом. Он молча протянул руку, взял монеты — пальцы дрожали. Сжал в кулаке. Кивнул, не находя слов.
— Маша, — продолжил я.
Мясничка подняла голову, встретила мой взгляд.
Я отсчитал двадцать семь серебряных:
— Двадцать за мясо. Лучшее мясо, какое я пробовал. И семь за работу — ты резала быстрее всех нас вместе взятых.
Протянул ей монеты. Маша взяла, сжала в кулаке так, что костяшки побелели:
— Спасибо, повар, — голос хриплый, низкий. — Спасибо, что веришь.
— Волк, — позвал я. Он шагнул ближе.
Я отсчитал двадцать серебряных:
— Семь тебе. Семь Гришке. — Протянул ему. — За помощь сегодня. За овощи, за дрова пять серебряных Угрюмому передай.
Волк взял монеты, спрятал за пазуху. Усмехнулся криво:
— Спасибо, Александр. Детишкам сладкого куплю.
Я посмотрел на оставшиеся деньги. Медленно обвел взглядом детей — Варю, Матвея, Тимку, Петьку, Антона, Стёпку, младших. Все смотрели на меня не дыша.
— Это наше, — сказал я тихо, но чтобы каждый слышал. — Прибыль, заработанная честным трудом. Нашими руками и потом.
Варя смотрела на монеты, губы шевелились беззвучно:
  
— Двести… серебряных… за один день… — прошептала она, словно не веря. — Это… это невозможно…
Матвей тяжело выдохнул, голова упала на руки:
— Я никогда… никогда не думал, что можно столько заработать… — голос дрожал.