"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
– Клянусь Богом, со мной обращаются хорошо, я ни в чем не терплю обид или нужды, мы проводим время с этими знатными людьми за приятными беседами, – сказал Тодору сам Боян. – Багаин может не загонять лошадей, спеша к моему брату. Возможно даже, оставаясь здесь, мне удастся склонить сердца этих жестоких людей к Христу.
– Да что ты говоришь? – не поверил отец Тодор. – Не похожи они на людей, приехавших сюда учиться истинной вере!
– Мне уже удалось отговорить их от убийства невинных селян в пищу тем бесам, кому они поклоняются.
– Что ж, лишь сам Господь ведает пути исполнения своей святой воли, и возможно, Бог привел тебя сюда ради обращения язычников, – улыбнулся отец Тодор, сам не слишком в это веря. – Благодаренье Господу, мы сможем передать царю не столь худые вести, как опасались. Да сохранит тебя Господь!
Эти вести были не так тяжелы, чтобы Самодар сдерживал коней, – могло ведь обернуться и хуже. Счастье, что баты Боян не погиб в ночной стычке, что его не зарубили раненого, даже не успев выяснить, кто он такой, и не убили на погребении язычника. Но все же огромное войско на болгарском берегу было точно лютый змей, что вышел из моря и залег, решая, броситься ли на беззащитную землю или плыть дальше. И если змей все же надумает двинуться вверх по Дунаю, то комитат Самодара и Преслав Малый станут его первыми жертвами.
На третий день багаин достиг цели еще при ярком солнце. Преславу Великому не было и полувека, однако он уже вполне заслужил свое горделивое прозвище. Новую столицу царь Симеон выстроил среди зеленых гор, пышно одетых лесом, окружил белокаменной стеной, толстой и высокой, укрепил огромными башнями. Того, кто привык к простым сельским хижам с глиняными стенами и под тростниковыми крышами, оторопь брала при виде этого сооружения, будто перенесенного сюда прямо с облаков. Мощенная каменными плитами дорога вливалась в арочный проем ворот между двумя округлыми белыми башнями с полосами красной кирпичной кладки. За внешней, более мощной стеной теснились дома ремесленников, торговцев, приближенных царя.
Чудо внешнего города – Золотая церковь – не уступала и храмам Греческого царства. Как размерами – более ста мужских шагов в длину и более полусотни в ширину, – так и роскошью. И, явно в укор и напоминание грекам, самохвальным и высокомерным, сам Симеон приказал поставить шестнадцать столпов белого мрамора, а на них высечь названия городов, что отобрал у Василеи Ромеон за время долгих войн: Родоста, Булгарофиг, Димотика, Виза, Аркадиуполь, Сазоном, Месемврия, Скутари, Серес и прочие. А завладев этими городами и прилегающими землями, Симеон потребовал себе право называться царем болгар и греков, ибо теперь повелевал обоими народами. Даже говорил, что сам Роман более не вправе именоваться василевсом ромеев, ибо не владеет греческими городами. И единственный довод, каким на его притязания мог возразить василевс Роман, было то, что «Богу это не угодно». Как писал Роман Симеону, ромеи вовсе не смирились с захватом болгарами городов и земель, и заключить мир соглашался лишь при условии их возвращения. Чего же дивиться, если Симеон так и умер, не помирившись с василевсами?
Иначе повел себя его сын и наследник, двадцатилетний Петр. В обмен на возвращенные земли он получил мир для измученного войной населения и независимость для Болгарской церкви, с патриаршим престолом в Доростоле.
Но никто не мог пройти мимо Золотой церкви – даже селяне, не умеющие читать, – увидеть шестнадцать колонн с именами завоеванных городов и не подивиться, что при нынешнем царе греки правят Болгарией, почти как своей землей, а брат царя живет в Константинополе в заложниках. Причем отданный самим Петром. «Увидел бы это Симеон!» – с негодованием и сейчас еще восклицали многие родовитые болгары, не желающие «рядиться греками». Еще жили и были в силе люди, помнившие, как неудержимо теснил греков Симеон двадцать лет назад: осаждал Силиврию и Ираклию, через два года захватил Адрианополь и вел переговоры о мире прямо под стенами Царьграда! В занятых фракийских областях Симеон изгонял греческих чиновников и устраивал управление по старым болгарским обычаям.
По пути через внешний город Самодар думал о прежней силе болгар, об отце, ходившем на Царьград с Симеоном. И от мыслей этих груз той вести, что он вез наследнику Симеона, показался еще тяжелее.
Проехав ворота внутренней стены, багаин оказался в царском городе. Попавшему сюда и в голову не могло бы прийти, что эти белокаменные здания – под красными черепичными крышами, с колоннами, арочными окнами и дверями, с резьбой – населяют потомки людей, изначально живших в славянских глинобитных хижах и войлочных вежах. Царский дворец с длинными рядами высоких окон, двух- и трехъярусные здания, белокаменные церкви казались перенесенными сюда Господней силой прямо из самого Константинополя. Внутренний двор царских палат, с трех сторон огражденный стенами и галереями смежных зданий, был тоже вымощен белым камнем, чтобы высокородные люди, сходя с коней, не пачкали цветных сапог.
Царский город показался Самодару оживленнее обычного, и неудивительно: первые гонцы должны были опередить его на пару дней, так что главное Петру уже известно. Однако даже если царь порешил собирать войско и выступать навстречу русам, так быстро еще ничего не будет готово.
Зато его сразу провели в Тронную Палату: счастье, которым он был обязан беде. Петр, перенимая греческие обычаи, окружил свою жизнь и встречи с подданными сложными пышными обрядами. В палате уже было немало народа: с полтора десятка боляр и тарханов Болгарского царства сидели на длинных скамьях вдоль отделанных желтым мрамором стен. Большинство носили бороды и одевались по-гречески: в цветные кавадии, в камизионы, отделанные шелком – в основном боляре, славянская знать. Но попадались и сторонники болгарских обычаев: с вислыми усами и выбритыми висками, опоясанные ремнями с рядом блестящих серебряных бляшек, боилы и багаины одевались в полураспашные кафтаны с куньим или бобровым нешироким воротником.
Глядя на цветные узоры из мрамора и порфира под сапогами царедворцев, Самодар мельком вспомнил рассказы деда: старый Богул-тархан застал еще времена, когда приближенные болгарского владыки-хана сидели на полу, на коврах, по степному обычаю предков подвернув ноги, а для угощения слуги вносили и ставили перед ними низенькие столики. Такой обычай еще водился в Плескове, старой ханской столице, окруженной лугами, где постоянно паслись табуны, всегда готовые дать скакунов для набега. Но ему уже не было места в новой, христианской столице Болгарского царства: отсюда были изгнаны все напоминания о варварстве и здесь Симеон и его наследник воссоздавали лучшее, что сумели взять у своих соперников-греков. Не зря же Симеон воспитывался в Царьграде и там получил образование, достойное выходца из знатного ромейского рода.
На почтенных местах, ближе всех к царю, сидели двое. Кавхан, болярин Георги из рода Сурсувулов – родной дядя царя по матери, – был плотным круглоголовым мужчиной лет пятидесяти. Чергу-боил Мостич, главный управляющий всеми делами царства, заметно старше, успел поседеть и высохнуть, однако сохранял вид уверенный и решительный. Волосы его совсем побелели, но брови над черными глазами, тоже черные и косматые, имели такой вид, будто кто-то небрежно вывел их на морщинистом лбу куском угля. Мостич служил еще Симеону и был одним из очень немногих, кто сохранил свое положение при новом царе. А вот отцу Самодара, багаину Дародану, это не удалось, он доживал свои дни в Ликостоме. Петр стремился дружить с греками и не нуждался в людях, привыкших с ними воевать.
– Самодаре! – Мостич первым его узнал: неудивительно, если он в молодости знал еще Богул-тархана. – И ты сам пожаловал!
– Молю всевышнего Бога, чтобы ты пустился в такой путь ради добрых вестей! – подхватил преславский епископ Николай.
Багаин даже растерялся среди такого обилия могущественных людей: кому кланяться первым? Конечно, царю – но Петр пока молчал.