Однажды ты пожалеешь (СИ)

— Володя пришел… — встрепенувшись, объявляет мать.
Сердце ударят о ребра. По шее поднимается краска.
Лучше бы он не приходил. Лучше бы его здесь не было!
Я вожусь с цветами долго и упорно. Слышу в столовой голос, который сейчас ненавижу. Приветствия, дежурные фразы, которые Дима разбавляется своим весельем. Я слышу голос Осадчего. Откашлявшись, он говорит:
— Добрый вечер…
  
— Диана… — зовет меня мать.
Это неизбежно.
У меня во лбу появился третий глаз. Он смотрит на происходящие так, как никогда раньше я не смотрела, - по-настоящему: на моего отца, восседающего во главе стола с невозмутимым видом; на мать, которая принимает его опоздание и двухдневное отсутствие. И сколько таких вечеров, дней у нас было?! Сотни?!
Я поднимаю взгляд, встречаясь с отцом глазами. Его взгляд демонстрирует предупреждение, оно совершенно ни к чему. Я никогда… никогда не выносила “сор из избы”. Это зашито в меня с долбаным материнским молоком! Но это не значит, что я могу сдержать эмоции, когда смотрю на отца через стол.
Его лицо становится суровым. Знакомая суровость. С детства она заставляла трепетать, поджимать хвост. Уважать. А теперь с меня магия этого взгляда соскальзывает, я вижу лишь человека с гребаной кучей недостатков.
И я жду, что может быть он хочет передо мной извиниться?
За то, что у нашей семьи никогда не было совместного отдыха, за то, что отец никогда не проводил со мной время. И с Ильей не проводил. За то, что увидела сегодня. Теперь, когда мне двадцать, может быть он объяснится за то, что никогда нас не любил?!
И я смотрю на него с этим зарядом в глазах, не скрывая.
Мы с Данияром соприкасаемся бедрами под столом, потому что Осадчий сидит, широко разведя колени. Все это время он вел вежливую беседу с Олей. Она его обожает.
— Почему ты не хочешь сделать коррекцию зрения? — интересуется она.
— Сразу, как схожу к зубному… — отзывается Дан.
— Боишься?
— Как школьник.
Оля смеется.
— Мужчины… — кивает она. — Дима тоже врачей боится. А мальчику уже сорок три годика…
Отец встает со стула и поднимает бокал.
— Я не оратор… — заученно произносит он.
Лицо Димы становится серьезным. С моим отцом он всегда на небольшой дистанции, мой третий глаз и на это тоже смотрит по-новому.
Я беру бокал. Данияр вертит в ладони стакан сока. Моя мать тоже пьет сок. Она часто делает так перед гостями, зато потом…
— Ну что ж, — объявляет Владимир Леденев. — Большому кораблю, большое плавание…
Я делаю микроскопический глоток из бокала. Ими и давлюсь, пока мы едим. Осадчий голодный настолько, что не успевает пережевывать еду. Когда он ел в последний раз?!
Он запивает все, что успел проглотить соком, встает, беря себе слово.
Я замираю внутри, подняв на него взгляд.
Дан смотрит только на меня, за столом становится тихо.
— За тебя, — говорит Осадчий. — Это твой день. Ты заслужила. Я тебе сделаю любой подарок, какой захочешь.
— Ого, — скалится Лёва. — Вот это заявка.
— Тс-с-с… — одергивает его Оля.
Глядя мне в глаза, Дан повторяет:
— Все, что захочешь.
Я сглатываю слюну. Чтоб он провалился! Меня обволакивает его словами. Я сиплым голосом говорю:
— Ты и так делаешь все, что я захочу…
Мои гости смеются.
Осадчий тоже улыбается, но твердо, словно с железобетонным спокойствием принимает озвученный мной факт. Без веселья, а с чертовой твердостью во взгляде.
— Влюбился, — произносит Данияр.
Снова смех, Лёва делает аплодисменты, а я не могу вдохнуть.
Он никогда не произносил это слово. Знал, что я того же в ответ никогда не скажу. Не могу. Не умею. Не буду!
Не говорил, даже когда был в стельку пьяный. Только касался щеки, волос и смотрел так, что мне хотелось вывести его из себя.
Всеобщее веселье снимает с меня необходимость что-то говорить в ответ. Я выдыхаю, глядя в свою тарелку, а за столом словно срывает чеку. Напряжение витало над ним тонким звоном, но Осадчий сорвал чеку, и теперь напряжение лопнуло.
Для всех, кроме меня. И для него…
Он опускается на стул и тоже смотрит в свою тарелку.
Я смотрю на часы - на черный квадрат с серебряными стрелками, которые ползут убийственно медленно.
Еще час. Час до того момента, как на столе появляется тот самый торт, а отец произносит:
— Диана, можно тебя на минутку.
  
Глава 22
 
Наверное, я послала ему слишком много мысленного дерьма, раз это случилось. Раз со мной считаются хоть раз в жизни. Раз меня заметили.
Отец идет в свой кабинет, я молча иду за ним. Закрываю за собой дверь.
Внутри клокочет, как и днем. Слова, вопросы. И никаких розовых очков, особенно, когда он жестко говорит, подойдя к своему столу:
— Я хочу напомнить: все, что ты имеешь, дал тебе я. Это я оплатил твое образование, ты всю жизнь ни в чем не нуждалась. Ты никогда нигде не работала, я свой первый рубль заработал в пятнадцать лет. Ты еще ничего в жизни не сделала, ничего не добилась. И не смей никогда повышать на меня голос. Никогда не смей учить меня жизни, ты, избалованная соплячка. Скажи спасибо за то, что имеешь, у меня в твоем возрасте даже половины такого не было. Я как лошадь пахал в твоем возрасте, а ты каталась по курортам.
Каждое его слово - очередная пощечина!
От них я мысленно вздрагиваю, ведь в них есть правда, и я не знаю, что ему возразить!
Мои щеки горят, а внутри все еще есть барьер, который не позволяет оскорблять его в ответ. Напомнить о том, что я усвоила, как и все остальное, - что он просто удачно женился!
Только молчать, глотая этот позор.
— Это мой дом, в нем я хозяин, ты в нем никто. Ты поняла меня? И как я живу, тебя не касается, заруби на носу. Довольствуйся тем, что имеешь, будь благодарна и не смей никогда влезать в мою жизнь! — последнее он произносит с особой злостью, видимо, мое утреннее выступление сильно вывело его из себя. — Ты как сыр в масле катаешься, скажи за это спасибо мне!
Закрыть глаза, заклеить уши, залепить рот…
Шмотки, курорты, карманные. Я продавалась всю жизнь! Продавалась и закрывала глаза. Мне предлагают делать это и дальше. Самое позорное в том, что я не спешу сказать “нет”.
Я молчу, потому что трушу!
И отец истолковывает мое молчание правильно.
Дергает дверцу шкафа. Достает коньяк, позволяя мне молча стоять у себя за спиной и… обтекать…
Я делаю это еще полминуты.
Со следами стыда на щеках, тихо и рвано дыша, потому что опять задыхаюсь. А потом выхожу за дверь и ныряю в дверь туалета напротив.
Наличие в столовой гостей делает невозможным мое нахождение здесь бесконечным. А подожженная трусостью в венах кровь, делает меня сумасшедшей…
Я вылетаю из туалета, не собираясь тормозить ни единой секунды.
Осадчий вскидывает голову, смотрит на меня, когда я ветром врываюсь в столовую.
В меня будто вкололи адреналин, благодаря этому на лице пляшет мимика. Бесконтрольно. Дурная улыбка, хлопки ресниц. Звонкая дурь в голосе!
— Так мы едем или нет? — спрашиваю я.
Еще до того, как я покинула столовую, Лёва предложил втроем отправиться куда-нибудь “затусить”. Мне нужно двигаться, так что я выдаю, не дожидаясь ответа:
— Я возьму сумку…
Я вихрем взбегаю на второй этаж, переворачиваю обувные коробки в гардеробной. Бросаю все это, как есть, забрав с собой высокие кеды и сумку.
Парни уже ждут меня внизу.
Дан вышагивает перед дверью, положив на пояс руки, и от него не может укрыться мой адреналиновый припадок. Мой бегающий взгляд, тряска моих рук.
Я быстро натягиваю на ноги кеды, уронив на пол сумочку. Осадчий ее поднимает. Вручает мне, потрепав ладонью свои отросшие кудри. Резко. Все еще резко…
  
Я выбегаю из дома первая. Как только протягиваю к ручке машинной двери ладонь, идущий сзади Данияр снимает машину с сигнализации. Я быстро забираюсь в салон. Быстро пристегиваюсь.