Однажды ты пожалеешь (СИ)

— Замолчи!
Он осматривается. Ему неловко. Его пальцы делают мне больно.
— Как тебе не стыдно?! — в сердцах кричу я. — Что ты за человек такой?!
— Замолчи! — на этот раз громче, злее.
— Пошел ты!
В ответ мою щеку обдает кипятком - это пощечина.
Я на минуту лишаюсь кислорода. Не могу поверить, что этот удар был настоящим. Не могу сдержать краску, которая заливает меня с головы до ног. От шока, от стыда перед посторонними людьми, от бессилия, я ведь не знаю, чем на это ответить. Только вот так - стоять и беззвучно открывать рот, как тупой рыбе.
  
На лице незнакомки шок.
Мне хочется плюнуть ей в лицо. 
Я никогда в жизни не позволяла себе отступать вжав голову в плечи, а сейчас именно это и делаю.
Уношусь, опустив голову и боясь поднять глаза.
Из них льются слезы. Я выжимаю педаль, заставляя машину сорваться с места и выпрыгиваю на трассу, зацепив колесом бордюр…
Дорогие читатели. Хочу поблагодарить всех неравнодушных к истории нашей бедовой Дианы. Я вместе с вами переживаю. Спасибо! 
  
Глава 21
 
Я не выбираю дорогу, она прокладывается сама. В том направлении, которое я знаю, которое зашито на подкорке - домой.
Я осознаю это, когда мимо начинают проноситься хорошо знакомые улицы, дома, деревья, и все это зашорено дымкой, пеленой, через которую я смотрю на дорогу.
Мои слезы горячие и злые. Такие злые, что прожигают щеки.
Я даже не понимаю, как умудрилась не заблудиться и вернуться на знакомое шоссе. Я просто втыкаюсь взглядом в ворота родного дома, жму по тормозам так, что меня бросает вперед, потом назад.
Становится так тихо, что я слышу свое дыхание. Скрежет ворот, когда их открываю. Они отъезжают, и я вижу крыльцо, подстриженные как под линейку кусты сбоку: двор своего дома.
Дома, где так хочу укрыться.
Вкусные запахи еды внутри застревают у меня в носу, в горле. Меня почти выворачивает. Я оставляю чехол с платьем матери на банкетке и несусь к лестнице, не оповещая о своем возвращении.
Быстро, чтобы не столкнуться с ней, с матерью.
А потом я ныряю под душ. Мочу волосы, уничтожаю свой макияж, подожженная лишь одним единственным вопросом - почему?
Почему ОНА терпит все это?!
Почему? Почему? Почему?!
Почему позволяет?!
Я снова ее ненавижу, а в следующую минуту от этой ненависти слабею. Она жрет меня изнутри, делая слабой, потому что я не хочу ненавидеть!
Я не хочу этого дня, этого праздника.
Я не хотела его, потом хотела. Я его за хотела, просто мозги набекрень съехали. Теперь мне предстоящий вечер кажется износилованием! 
Я хочу перестать слышать заполнившие дом запахи. Видеть свою родню - о, нет! И я отодвигаю эти свои желания, потому что именно сегодня… не могу ей отказать…
Матери.
Я не могу просто растоптать ее день. Я становлюсь на это неспособна. Становлюсь, именно сейчас. И меня душит эта необходимость снова делать то, что всю жизнь делала - изображать, будто ничего не происходит. 
И хоть я колочусь, не способная связать двух внятных слов, не способная смотреть кому-нибудь в глаза, я сушу волосы, привожу себя в порядок, будто вода могла смыть с моей щеки отпечаток отцовской ладони.
Стол идеально сервирован, мать часть этой обстановки - у нее отличный вкус на посуду, на салфетки, на чайные сервизы, на одежду. Она идеальное продолжение обстановки, и ее не смущает моя молчаливость. Не смущает то, какие деревянные у меня руки, когда она вкладывает в них поднос с канапе, прося:
— Отнеси на стол. Поставь между подсвечниками…
Она суетится, заглядывает в духовку.
На ней черное платье до колен с белым воротничком, волосы собраны в пучок.
Она на разу в жизни не интересовалась тем, какое у меня настроение. Все ее мысли всегда кружат вокруг отца, словно она разбирает их отношения на молекулы и думает, думает, думает.
Впервые в жизни я хочу спросить - о чем?!
— Диана! Не путайся под ногами! — шикает она, немного раздраженная.
Я срываюсь с места, к которому приросла, и иду в столовую.
Уже почти шесть. Уже. Шесть. Но отца дома нет.
Я буду счастлива, если он нарушит обещание. Если не придет. Сочинит свою ложь, и я увижу пустой стул за столом, где еще два часа назад так хотела отца видеть. 
Когда в ворота звонят, я выставляю на стол ледяную бутылку шампанского.
Во дворе белая машина - это не Осадчий. Он пять минут назад выехал из своей квартиры, сбросил об этом сообщение.
Это Лёва и его родители.
Брат моей матери, Дмитрий Курбатов, - адвокат, у него своя практика. В нашей семье его принято называть Димой. Так его называют все, и я в том числе.
Мой кузен пойдет по его стопам. Мой дядя позитивный, его супруга - еще позитивнее. С ними мне легко, и я знаю их с самого детства. И я хотела их видеть еще каких-то долбанных четыре часа назад…
— Диана! — обращается ко мне Ольга. — Держи подарок…
Она обнимает меня и целует в щеку.
В нашей семье такие жесты не приняты, может поэтому Ольга всегда ассоциировалась у меня с вот такими нежными объятиями. Она вручает мне бумажный пакет.
— Там всякие девчачьи плюшки… — поясняет она. — SPА-набор…
— Спасибо…
— Оксана, привет… — обращается Ольга к матери. — А Володя где?
— Едет… — отмахивается она.
Я присматриваюсь к ее лицу, пытаясь понять, что в действительности мать думает о его отсутствии. Что об этом знает. И ничего не могу понять, ведь мои мысли вращаются каруселью, и я изо всех сил стараюсь держать на лице улыбку, но это так сложно, что в горле то и дело тесно.
— Привет… — Лёва стискивает меня. — Поздравляю.
Я деревянная в его объятиях, но он вряд ли это поймет. Он не тот человек, который способен оценить язык моего тела. Тот, кто на это способен, звонит в ворота, когда Дима разливает по бокалам шампанское.
Я забираю у него свой бокал, зная, что за этим столом не смогу проглотить ничего. Мой желудок превратился в сжатый кулак, его не отпускает.
Осадчий появляется на пороге дома с огромным букетом цветом. О - огромным.
Поверх белой футболки на нем рубашка с пальмами, голубые джинсы слегка подвернуты внизу. И он не надел свои линзы, поэтому сейчас он в очках с тонкой роговой оправой.
Данияр смотрит на меня из-под стекол, и я чувствую, что сегодня все через задницу не у меня одной.
Осадчий серьезен, в движениях резок. Он спешил, я знаю. Все делал впопыхах. Но он серьезен не поэтому. Я не знаю, почему. Я эгоистично думаю лишь о себе, о том, как заставить себя дышать, глядя в его глаза после почти трехдневной разлуки.
Я чувствую. Снова. Так много всего. И до боли кусаю изнутри щеку, переводя взгляд с лица Данияра на цветы…
Я делаю шаг, забираю у него букет. Дан прижимается губами к моему виску, твердо говоря:
— Поздравляю. Ты умница.
Его пальцы слегка сжимают мой локоть, мы стоим вот так, в сантиметре друг от друга. Я, он и его цветы.
— Ты вообще спал? — спрашиваю я.
— Да. Пару часов.
— Может, тебе постелить… — я мотаю головой в сторону лестницы на второй этаж.
— Лучше накормить, — сообщает Осадчий.
Раньше мы коснулись бы губами, встреться вот так. Губами, телами. А теперь касаемся с проклятой осторожностью, будто каждое прикосновение что-то значит. Даже самое маленькое значит больше, чем язык Осадчего у меня во рту, чем его член у меня в ладони. Даже самое маленькое прикосновение сбивает мое дыхание, теперь они все особенные. И его взгляд - стальная твердость, за ней его неозвученные мысли, которых я боюсь.
Дан устраивается за столом, пока я занимаюсь цветами. Жмет руку Диме, хлопает по плечу Лёву. Я наблюдаю за Осадчим через распахнутые двери, соединяющие кухню со столовой. Ловлю его взгляд через плечо.
  
Я чуть ли не роняю вазу в раковину, когда под напором сквозняка из-за открытых повсюду окон с грохотом хлопает входная дверь.