Вариант 19

Пашка прислушался к отдаленному треску пулемета. Кажется, целую ленту вмах высадили.
— Так это на окраине, — неуверенно возразил Пашка. — Деникинцы щель ищут. Город-то крепостью объявили. Наши настороже стоят со всех флангов.
— Флангов… Стратег драный. Крепостью как заявили, так и взад раззаявят, — Гаврилыч, щелкнул затвором, проверяя патронник. — Как бы по нам из окна не пальнул офицерик какой. Много их здесь пригрелось, сучьих фон-баронов.
  
Посерьезневший Кирюшка вытащил из брезентовой кобуры свой громадный "Смит-Вессон". Пашка посмотрел с завистью, — "Смит-Вессон" оружие, конечно, не сильно боевое, зато рукоять у револьвера славная, — сам деревянные "щечки" полировал.
У самого Пашки оружия не имелось. Сволочь Коваль по своей старорежимной подлости не соизволил выдать. "Несовершеннолетний, не положено, — в штате не состоишь". Подумаешь, в штате. Приписанным при мастерской Пашка, действительно, меньше месяца числился. Но до этого почти месяц у телефонистов служил. Могли бы винтарь и выделить. Полноценный паек, что получал, оно, конечно, тоже неплохо. Ладно, полк в бой пойдет, сразу оружие появится.
Кобыла довольно шустро перебирала копытами, — кляча клячей, но тоже неладное учуяла. Пулемет захлебывался без пауз, — вот только посреди улицы не разберешь, где именно воюют, — дома мешают.
— Вот черти, — пробормотал Гаврилыч, — таки опять забыли про нас. Как машинки чинить, так даешь до победного конца, в ночь-заполночь без разницы. Под Лозовой и батарею бросили, и половину пулеметов. Опять, небось, один товарищ комиссар со своей сабелюкой к начдиву на глаза заявится. "Дезззертиры-прееедатели, так их растак!"
— Ты подгоняй, подгоняй, — зашептал Кирюшка, сжимая револьвер, — смотри, — как чума прошла. Вымер город.
— Куда подгоняй?! — Гаврилыч длинно выматерился, — Слышишь? Уже у Пензенских казарм постреливают. Видать, полк-то ушел.
Повозка остановилась на Рымарской. Трое красноармейцев с тревогой прислушивались. Кобыла с подозрением уставилась на крутой, мощеный брусчаткой, спуск.
— Вот что, — пробормотал Гаврилыч, — давайте в обход. В буржуйские кварталы соваться нечего. Пашка, ты у нас этот — спортсменец. Заскочи в штаб к начдиву, до ихнего особняка тут рукой подать. Узнай, куда рота делась, и мигом обратно. Мы по Рымарской пройдем и на углу ждать будем. Только не вошкайся. Дело серьезное.
— Раз дело серьезное — винтарь дайте.
— Я тебе сейчас пендаля дам, — долетишь мигом. Я тебя не в атаку посылаю, а за указаниями. Винтовка тебе сейчас как барану дышло. Жарь быстрей!
— Вы уж меня тогда ждите, — мрачно потребовал Пашка.
— Мы дождемся, не трясись. Только бегом давай!
Пашка запрыгал вверх по широким ступенькам. Туда пойди, то притащи, это оттащи. Одной воды за день натаскаешься, — кита утопить можно. Плохо когда тебе пятнадцать лет, и тебя каждый, кому не лень, припахать норовит. Зато хорошо, когда ты ловкий и тренируешься регулярно. "Спортсменец". Ха, вот почитал бы отсталый Гаврилыч хотя бы "Гимнастику Мюллера". Или "Сильнее и выше". Понял бы, какая в физкультуре польза. Пашка когда малым был, еще до войны, в цирке выступление самого Ивана Поддубного видел. Тогда и понял — вот оно. Вот так мужчина должен выглядеть. Чтоб на бицепсе вчетвером висели, разогнуть не могли.
На подъем Пашка взлетел мигом, рванул по Сумской. Стало жарко, держать локти как на картинках в "Великой Олимпионике" парень перестал, бежал как удобнее. Суконная фуражка зажата в кулаке. Старался старыми сапогами по брусчатке шибко не топать. Слушал, — сейчас густо палили за мостом. И, правда, натуральный бой. Вот тебе и неприступная пролетарская крепость.
Свернув в переулок, Пашка сразу понял, что у штаба пусто. Посреди мостовой валялась шинель, на тротуаре ветерок перелистывал брошенные бумаги. Стоял ящик из-под патронов, сами патроны россыпью валялись вокруг. Пашка растерянно остановился. Недавно рассказывали, как начдив за брошенную обойму лично расстрелял взводного из 3-го батальона. А здесь целый ящик. Или они нарочно? Засаду оставили?
Кованые ворота нараспашку. У дверей особняка стояла новенькая двуколка, в ней грудой валялись связки бумаг. Упряжь брошенная прямо на землю. Часового нет. Пулемет, что вечно выглядывал тупым рылом из окна, исчез. Ушли. Нужно Гаврилычу срочно доложить.
Пашка повернулся к воротам и тут расслышал тихую музыку. Задрал голову. Из распахнутого окна третьего этажа нарядного барского дома, стоящего напротив штаба, доносился женский голос, что-то с томным придыханием выводящий на непонятном языке. Должно быть, по-французски. Граммофон. Ага, значит, есть кто живой. Штабные вояки скорее пулемет бросят, чем граммофон забудут.
Деловым шагом направляясь к дверям подъезда, Пашка соображал. Здесь вроде бы сам начдив с начштаба квартировал. У двери вечно часовой топтался. Вон как все вокруг шелухой семечек заплевано. Может, штаб ближе к бою выдвинулся, а здесь для охраны барахла хлопцев оставили? Да нет, уж больно тихо. Кстати, на обратном пути нужно будет шинель прихватить. Каптенармус Пашке совсем худую выдал — прямо между лопаток дыра с рыжим пятном, смотреть жутко. Ладно еще сейчас лето, а осенью как в такой шинели позориться?
В подъезде было прохладно. Пашка с уважением посмотрел на мраморные ступени, на завитушки перил. Буржуи, конечно, эксплуататоры, но художников и архитекторов выучивают на славу. Музыка сверху доносилась как-то глухо, точно из гроба. Снова стало не по себе. Надо бы быстрее к Гаврилычу вернуться. Ждут уж, наверное. Пашка нащупал в кармане шаровар рукоять большой отвертки. Надежный инструмент, еще отец ковал. На все случаи жизни подходит, и вместо стилета вполне сгодится.
На лестничной площадке пришлось протискиваться мимо штабеля каких-то ящиков. Пашка преодолел искушение поддеть отверткой крышку и полюбопытствовать. Застукают, некрасиво получится.
За приоткрытой дверью всё мурлыкала нерусская женщина. Потрескивал, шипел граммофон. Пашка осторожно поинтересовался:
— Есть кто, товарищи? Я из хозвзвода, насчет приказа интересуюсь.
Парижская баба продолжала выводить свое непонятное, а в остальном царила полная тишина. Пашка на всякий случай присел, — еще выдадут залпом прямо в грудь, — и толкнул дверь. Огромная прихожая была пуста, пахло вином, керосиновой копотью, и еще чем-то сладким.
— Товарищи, есть кто живой?
В тишине Пашка сделал несколько бодрых шагов, разглядел блеск на вешалке. Ого, шашка! Мудреная какая-то, на мушкетерскую шпагу похожа. Рукоять на ощупь показалась прохладной и богатой. Может, позолоченная? Наверное, самого начдива. Его Пашка видел всего два раза — высокий мужчина с густыми усами, в ладном новом френче с большой, нашитой на рукаве, звездой, и блестящим значком краскома на нагрудном кармане. Шашка у него тогда вроде другая была. Ладно, не наше дело. Пашка шагнул к двери в комнату и споткнулся о темную груду на полу. Сапоги какие-то, штиблеты. Во — и саквояж. А это что? В руках оказалась кобура из лакированной кожи. Явно не пустая. Пашка растерянно пощупал у ног и поднял вторую кобуру, — здесь явно наган. Побросали, что ли? И что теперь делать?
Набравшись духа, Пашка стукнул в дверь:
— Товарищи, я из хозвзвода. Есть тут кто?
Граммофон равнодушно напевал. Издалека, сквозь шуршание заграничной музыки доносился треск выстрелов. Хватит, убедился, что никого нет, и к своим. Револьверы трофеями оставить себе можно. Пусть доказывают, что не побросали.
  
Тяжелые портьеры отсекали уличное солнце. Было душно, несмотря на приоткрытое окно, стойко пахло табачным дымом, пролитым вином, и еще чем-то странным, похожим на ладан. Никого. Круглый стол, покрытый съехавшей на бок скатертью, венские стулья вокруг. На одном стоял портфель, поблескивающий колодкой монограммы. За распахнутыми высоченными дверьми виднелась кровать, широко растопырившая резные звериные ножки-лапы.