Какао, Клаусы и контракты (ЛП)

— Это не смешно. — Вот она, та самая Роз, которую я знала.
Я поставила машину на парковку и схватила телефон, используя фонарик, чтобы осветить пространство перед пассажирским окном. И там — в луче фар, примерно в двадцати футах — лежал самый огромный олень, которого я когда-либо видела.
И он был совершенно, невероятно белым.
— Скоро увидимся, бабушка. — Я отключилась, не дав ей ответить.
  
Я распахнула дверь, выталкивая снег. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, как пощёчина. Я поёжилась и медленно подошла к животному, едва удерживаясь в туфлях на шпильках на ледяном асфальте. Заметка себе: на будущие снежно-ветеринарные операции — брать обувь пониже.
Олень не двигался, но я заметила лёгкое поднятие и опускание его груди. Он был невероятно красив — белоснежный, но не болезненно-альбиносный, как тот, которого я однажды видела в контактном зоопарке. Нет… этот белый был чистым, ярким, как свежий снег. Казалось, он светится во тьме.
И он был огромным — размером с лошадь — с впечатляющим венцом рогов, которые ловили свет фар, а иней на них сиял, словно кристаллы.
Но главное — он лежал на боку в снегу. Очевидно, раненый.
— Да вы издеваетесь, — простонала я. — Только этого не хватало.
Но выбора не было — вселенная решила, что мой день слишком лёгкий. Я побежала обратно к багажнику, схватила аптечку — спасибо моей паранойе — и, проваливаясь в снег до щиколоток, направилась к животному. Туфли были обречены, а пальцы ног уже превращались в ледышки.
Что ты делаешь? Ты юрист, а не врач. И тем более не ветеринар.
Но оставить его умирать я тоже не могла.
Голова оленя приподнялась, когда я подошла ближе. И я замерла: на меня смотрели самые необычные глаза, какие я когда-либо видела. Бледно-голубые, почти серебристые — и полные… сознательности?
Обычно в глазах оленей лишь тупое, испуганное непонимание.
Но этот смотрел на меня иначе — настороженно, но будто бы… с какой-то смиренной осознанностью.
— Эй, здоровяк, — мягко сказала я, приседая в нескольких футах от него. — Я не собираюсь тебя трогать, ладно? Просто хочу посмотреть, насколько ты ранен.
Олень не попытался сбежать — что само по себе было странно. Вместо этого он продолжал смотреть на меня своими бледными, тревожными глазами. Вблизи я заметила длинный, наполовину заживший шрам, тянущийся через его морду, и следы каких-то старых ран вдоль боков. Ясно было одно: животному досталось в жизни немало.
— Боже, что с тобой случилось? — пробормотала я, замечая свежую кровь на его левой задней ноге. — Такое ощущение, будто тебя засунули в блендер. Несколько раз.
Я расстегнула аптечку, двигаясь медленно и говоря тем спокойным, вроде как успокаивающим голосом, на который была способна.
— Здесь есть антисептик и бинты. Я знаю, что это не полноценная ветеринарная помощь, но лучше, чем ничего, правда?
У оленя дёрнулись уши, и мне даже показалось, что выражение его морды изменилось — будто бы он стал любопытным. Что, конечно, было абсурдом. У оленей нет выражений. У них два режима: «жую траву» и «в ужасе бегу».
Я устроилась возле его задней ноги, и меня накрыло осознание его размеров. Он мог бы разом снести мне все кости, если бы захотел. Я бросила взгляд на его бледные глаза — он смотрел прямо на меня, не мигая. Я медленно отвинтила крышку антисептика и подняла бутылочку над его ногой, готовая в любой момент брызнуть и убежать.
Он издал болезненный стон, но не шелохнулся. Похоже, он был куда слабее, чем мне казалось. Я говорила тихо и ровно:
— Знаешь, — продолжила я, аккуратно очищая рану, — с твоей белой шерстью и такими рогами ты вообще-то выглядишь так, будто должен тянуть сани Санты. Ты что, Рудольф в неудачный вечер? Подрался с другими оленями, потому что они не взяли тебя играть в их оленячьи игры?
Всё тело оленя напряглось, и он поднял голову, уставившись на меня с выражением… оскорблённого достоинства? Его ноздри раздулись, он фыркнул.
— Ладно-ладно, извини, — сказала я, подняв руки. — Не хотела задеть твою гордость.
Я закончила накладывать бинт настолько хорошо, насколько могла. Олень даже не дёрнулся за всё время. Либо он был в глубоком шоке, либо это был самый воспитанный дикий зверь на всём Восточном побережье.
Бинт провисал, а в аптечке не оказалось скотча, чтобы закрепить его.
— Великолепное планирование, ребята, — проворчала я в пустоту. Олень наклонил голову, будто задавая вопрос.
— Похоже, придётся импровизировать по-МакГайверски. — Я вытащила красную ленту, которой перехватывала свои светлые волосы. — Я надела её ради рождественского настроения… похоже, идея была не такая уж и плохая.
Если бы олень мог смотреть осуждающе, он бы это делал. Я проигнорировала его «взгляд» и перевязала лентой бинт, прижимая его. Кровотечение почти остановилось — уже неплохо.
— Вот, — сказала я, откинувшись на пятки. — Так должно продержаться… ну, по крайней мере, пока ты сам не разберёшься.
Олень попытался подняться, опираясь на здоровую ногу, но в целом выглядел вполне мобильным. Он замер, глядя на меня теми странными бледными глазами — и у меня возникло ощущение, что он запоминает моё лицо.
— Ну… — пробормотала я, неловко ёрзая под этим пристальным взглядом. — Похоже, на этом мы и расстанемся. Постарайся держаться подальше от дороги, ладно? И, может быть, избегай того, что оставило тебе этот шрам — у него явно были проблемы с управлением гневом.
Я повернулась к машине, но остановилась.
— А, и если ты правда один из оленей Санты… можешь замолвить за меня словечко? Вела я себя в этом году в основном хорошо. «В основном» включает в себя творческое трактование оплачиваемых часов, но это, думаю, относится к профессиональной необходимости, а не к списку плохишей.
Олень издал звук — то ли фырканье, то ли оленячий смех, если такое существует. Потом развернулся и легко ушёл в лес, двигаясь удивительно грациозно несмотря на раненую ногу.
Я смотрела ему вслед, чувствуя странную грусть. В его взгляде было что-то почти человеческое, что-то, что напоминало сказки, где волшебные существа вознаграждают добрых людей.
— Господи, мне точно нужно трахнуться с кем-то, — сказала я вслух, таща себя обратно к машине. — Потому что именно этого сейчас и не хватало — магического мышления.
Я залезла обратно в BMW, выкрутила печку на максимум и минут десять вытаскивала машину из сугроба, пытаясь при этом не думать о том, как те бледно-голубые глаза будто видели меня насквозь. Когда я наконец выбралась на дорогу, снег валил ещё сильнее, и шанс попасть на рождественскую ярмарку был окончательно упущен.
Что означало: я приеду к семье абсолютно трезвая.
— Определённо надо было оставаться в Манхэттене, — пробормотала я. Но почему-то всё время поглядывала в зеркало заднего вида — словно наполовину ожидала увидеть в темноте серебристые глаза.
  
Глава 2
 
К тому моменту, как я въехала на подъездную дорожку своего детского дома, снегопад закончился — но вот моё настроение точно нет.
Через большие окна я увидела тёплое сияние гирлянд и… кажется, примерно половину города Пайнвуд-Фоллс, запихнутую в нашу гостиную.
Прекрасно. Ничто так не создаёт атмосферу «спокойного рождественского визита домой», как дом, набитый людьми, которые рвутся спросить, почему я всё ещё одна, почему я так много работаю и не поправилась ли я с прошлого года.
Я посидела в машине пару секунд, наблюдая за силуэтами внутри. Мама явно выложилась по полной — даже издалека можно было разглядеть столько украшений, что спокойно можно открыть маленький рождественский магазин. Я почти слышала вопросы, готовые сорваться с уст каждого гостя:
  
Как там жизнь в большом городе? Познакомилась с кем-нибудь? Когда уже остепенишься и подаришь нам новое поколение Хартвеллов?
Телефон завибрировал — сообщение от мамы:
Где ты? Миссис Паттерсон принесла свой знаменитый глинтвейн!