Игрушка ветра (СИ)

Могло быть и хуже.
— Я… — сияние щекотало ладонь, не торопясь успокаиваться. — Я прошу прощения… Я просто испугалась и…
— Тебе не надо меня бояться, — Герард опустил руки, подобрался ближе к Аверил. Коснулся кончиками пальцев её щеки, погладил осторожно. — Я не сделаю тебе ничего плохого.
Глаза будто темнее стали, уже не ясно-голубые, но синие, словно море, которое Аверил лишь на картинках и видела. Взгляд внимательный, ласковый, честный-честный, только и остаётся, что поверить, раскрыть объятия и принять неизбежное.
Однако в искренность проклятого верилось с трудом. И сияние, соглашаясь с хозяйкой, холодило руку, уплотнялось.
— Будь умницей, — Герард аккуратно забрал подушку, положил рядом, глядя Аверил в глаза.
Будь умницей, Аверил, ты же не хочешь расстраивать больную мать? Ей, бедняжке, и так несладко приходится…
Лживые слова, фальшивое сочувствие. Всем плевать и на презренную шлюху, и на её отродье с дурным глазом, от нечестивца прижитое.
Будь умницей, малышка, ты же помнишь, кому ты всем обязана? Безродная сиротка должна быть благодарна, что её не вышвырнули на улицу сей же час, едва гроб матери опустили в мёрзлую землю…
И когда Герард вновь дотронулся до щеки Аверил, пальцы разжались словно сами собой, выпуская сияние на волю.
Аверил заметила тень удивления в потемневших глазах, а в следующую секунду вспышка белого света смела проклятого с кровати, отшвырнула к окну и, кажется, приложила к стене под подоконником.
Глухой звук удара.
Тишина, вязкая, липкая.
С первого этажа доносилась музыка, голоса, звонкий смех, но Аверил слышала лишь отчаянный стук собственного сердца, слышала, как мечется оно в груди, заходясь от ледяного ужаса. Что она наделала?! Ударила клиента, особого, ценного, славного щедростью своей. Ударила члена ордена бессмертных.
Они жестоки. Злопамятны. Беспощадны. И без колебаний расправляются с теми, кому случилось оказаться у них на пути.
Герард поднялся на ноги почти сразу, плавным движением. Глаза темны, будто затянутое тучами небо, черты лица искажены негодованием, злостью. По комнате вдруг пронёсся невесть откуда взявшийся колючий ветер, загасил махом все свечи, опрокинул пустые бокалы на столе, всколыхнул края портьер, и только пламя в камине пригнулось, но удержалось на чёрных поленьях. Аверил вжалась спиной во вторую подушку, зажмурилась снова.
Её убьют. Здесь и сейчас.
Наверное, оно и к лучшему. По ту сторону грани не будет боли, презрения, одиночества, существования жалкого, убогого.
И, быть может, там она встретит маму.
Стремительные шаги по комнате, оглушительный хлопок двери.
Аверил открыла один глаз. Проклятого нет. Куртки и рубахи тоже.
Ушёл?
Того хуже — отправился жаловаться на неподобающее отношение и требовать деньги назад.
Аверил открыла второй глаз и, подтянув колени к груди, обняла их руками, уткнулась лбом, влажным от холодного пота. Она совершила ошибку, страшную, непоправимую, роковую ошибку.
  
Глава 2
 
Казалось, прошла вечность. Вечность в томительном, липком от страха ожидании неизбежной расплаты, в заполнившем комнату полумраке, в оглушающей тишине, разбавляемой лишь далёкими, чужими звуками. Хотя умом Аверил понимала, что едва ли минуло больше нескольких минут.
Первой прибежала Шерис.
— Аверил? — суккуба обошла кровать и опустилась на край постели, положила тёплую ладонь на кольцо напряжённых рук, обхвативших колени. — Что случилось?
Дура, как есть дура. Верно отчим говаривал: безмозглое отродье, глаз дурной есть, а использовать себе на благо не научилась, бестолочь.
Подумать только — ударила проклятого! Будто ему сделается что от её силы, слабой, неумелой. Зато её накажут, наверняка накажут.
— Аверил? — повторила Шерис. — Он тебя обидел? Был груб? Ударил?!
Аверил мотнула головой, не поднимая, впрочем, глаз на суккубу. Шерис напоминала ей мать: высокая, статная, светловолосая, зеленоглазая. Она по-своему заботилась об Аверил, оберегала, насколько вообще возможно в публичном доме проявлять участие по отношению к невольнице. Поди, и сейчас всё бросила, включая клиента, если таковой уже имелся, и пришла на шум, зная, какую комнату обычно предпочитает проклятый.
 
— Ох ты ж, деточка, и что же ты сотворила-то, а? — скрипучий голос матушки Боро донёсся с порога и непонятно, жалеет она Аверил или потерянного клиента?
— Я слышала звук удара и эхо всплеска силы, — с вызовом ответила Шерис. — Сдаётся, мессир собрат в этот раз был менее обходителен, нежели обычно.
Матушка Боро переступила порог, закрыла дверь. Поцокала языком, комнату оглядывая, — Аверил подсматривала тихонько сквозь упавшие на колени пряди волос. А матушка неожиданно сгорбилась, схватилась за пышную, в корсет затянутую грудь, заохала громче, по-старушечьи.
— Вот как чуяла я, не кончится это дело добром, ох, не кончится, — запричитала матушка Боро, прохаживаясь по комнате походкой тяжёлой, шаркающей. Словно Аверил не доводилось видеть, как хозяйка одним махом по лестнице взлетала, едва ли не быстрее иной молодки. — Прямо с порога и завёл: знаю я, разлюбезная моя Сюзанна, есть у тебя девица новенькая, свеженькая да невинная. И подай мне её немедленно сюда, даже если это посудомойка распоследняя, а о цене не думай, сочтёмся. Будто у меня когда посудомойки молоденькие водились.
Посудомоек в борделе и вовсе не было. Были три рабыни, немолодые уже женщины, выполнявшие всю чёрную работу вроде уборки и жившие в тесной комнатке в подвале.
— Я-то сразу смекнула, что речь о тебе, хотя как проклятый узнал, лишь Ловкачу Крылатому и ведомо.
Так и узнал — по запаху.
Неужели он, запах, и впрямь настолько силён, настолько привлекателен, что член ордена бессмертных способен почуять его даже на улице?
— Говорила я ему, говорила, что рано тебе, что новенькая ты, ничегошеньки ещё не знаешь и не понимаешь, но проклятый упёрся, подай, дескать, и всё. Уж я-то ему лучших своих девочек предлагала, а он ни в какую…
Аверил всё же подняла голову.
Вечер только начинался… и прежде ей не разрешали спускаться в зал, можно было лишь наблюдать через те же потайные глазки. Аверил не любила подсматривать за клиентами, не нравилось ей увиденное, эти мужчины, одетые лучше, дороже отчима, однако столь мало от него отличающиеся. Но сегодня вдруг велели выйти, и Дейзи, принёсшая Аверил платье, туфли и помогавшая одеться, поглядывала сочувственно да испуганно чуточку. А она, Аверил, всё удивлялась, почему сегодня, почему не предупредили заранее… матушка Боро раньше ни разу не упоминала, когда конкретно новенькую выпустят к клиентам. Или к первому клиенту, ежели найдётся особый покупатель на девственницу.
А оно вон, значит, как.
С проклятыми не спорят. Им не возражают. И все и всегда предпочитают брать пряник прежде кнута, особенно если предлагают. Особенно если предлагает член братства. Может ведь и не предложить.
— Сама знаешь, деточка, не было у меня выбора и заменить тебя некем, — матушка Боро смахнула слезу, то ли настоящую, то ли притворную — в рассеянном свете камина и не разобрать, — и отвернулась. — Сейчас вылетел, точно следом сам ихний чёрный бог гнался, да велел тебя за ним оставить и упаси божиня к тебе ещё кто притронется.
— То есть он Аверил за собой зарезервировал? — уточнила Шерис недоверчиво. — Несмотря на… произошедшее?
— Шерри, я женщина старая, в словечках твоих новомудрых не разбираюсь, — в голосе матушки пробилась сталь. — Но пока милорд Герард не велел иного, Вери — только для него. А ты, деточка, иди к себе и чтоб до утра носу не казала без моего ведома.
Аверил кивнула, и матушка Боро удалилась.
— Старая шалава, — процедила суккуба презрительно. — Небось, как проклятый тебя потребовал, так она сразу сумму ему назвала и округлила поосновательнее. И разве что хвостиком от радости не виляла и задницу ему не вылизывала, когда он всё и выложил беспрекословно. Жаль, меня там не было, я бы…