Игрушка ветра (СИ)

— Не скажи. В городах покрупнее этой дыры и заведениях посолиднее притона Боро девицы идут на ура, расходятся не хуже горячих пирожков. Такую красотку, как ты, с руками оторвали бы в первый же день.
Насмехается, верно. Мать Аверил красавицей была — высокая, статная, локоны чистого золота, зелёные очи ундины. Аверил не такая. Рост средний. Непокорные тёмно-каштановые волосы — за эти месяцы отросли уже ниже плеч, прежде-то, после маминой смерти, она старалась обрезать их покороче, чтобы внимания поменьше привлекать. Карие глаза — совершенно обыкновенные. Лицо в веснушках, хоть и не рыжая. Пухлые губы — девочки уверяли, что ей очень повезло иметь такие соблазнительные губы от природы, а раньше Аверил считала их толстыми, уродливыми, вечный предмет насмешек соседских детей. Фигурка ладная, да только мало она в том радости видела. Чем более женственным становилось её тело, тем сильнее пугал тяжёлый, жадный взгляд отчима, и жена, тихо сгорающая на одре болезни, его не останавливала, не удерживала.
— Человеческие мужчины не большие охотники, зато среди других видов любителей побаловаться девицами хватает, — продолжил проклятый снисходительно, насмешливо. — Иначе зачем, ты думаешь, их держат в публичных домах и цену заламывают повыше? Иди к кровати, Вери, — он отпустил Аверил и она, опасаясь наступить на край собственной же пышной юбки, поднялась осторожно, приблизилась к изножью постели. Лишь на мгновение отвернулась от кресла, а в следующее почувствовала, как проклятый обнял её со спины, уткнулся носом в распущенные волосы, вдыхая шумно, глубоко. — За все эти годы я лишь однажды почуял похожий запах. Я уже знал, что девственницы пахнут для нас немного иначе, но та девушка пахла не только как девица. Ещё был тонкий, нежный цветочный аромат и он так кружил голову, звал, манил. Я почуял его на Дирг знает каком расстоянии от девушки, пошёл по нему, будто пёс по следу.
Неясно, что хуже — если бы клиент опрокинул на кровать, задрал юбки и взял без лишних слов или вот это странное бормотание, тяжёлое, неровное дыхание у самой шеи, осознание, что проклятый и впрямь обнюхивал Аверил, словно зверь какой или оборотень.
Надо успокоиться, расслабиться, как наставляла Шерис. Закрыть глаза и надеяться, что клиент поскорее всё сделает и уйдёт.
— И сегодня вдруг всё повторилось. Твой запах… я почуял его ещё на улице. Ты так же привлекательно пахнешь.
Поэтому он и выбрал её — из-за запаха?
— Тот же цветочный аромат… но другой оттенок. Другой цветок, наверное. Признаться, я не разбираюсь в цветах, с этим надо к другому собрату, — руки поднялись от талии, обхватили грудь, сжали.
Несильно, однако всё равно неприятно, воскрешая ненужные воспоминания.
Прошлое должно оставаться в прошлом. И она больше не принадлежит отчиму, нет у него власти над ней.
Проклятый отступил чуть, ладони переместились на спину, пальцы начали торопливо распутывать шнуровку на платье. Аверил покорно позволила снять с себя тонкую чёрную ткань с прозрачными вставками, стиснула зубы, когда мужские руки провели по телу от плеч до бёдер. Сдержала вскрик, ощутив на шее болезненный то ли поцелуй, то ли укус. Повинуясь слабому толчку, выступила из платья, осевшего кольцом у ног, скинула узкие, неудобные туфли на высоком каблуке, забралась на кровать, вытянулась неловко на непривычно гладком покрывале. Надевать на выход нижнее бельё ей запретили и ныне только чулки и остались единственным сомнительным прикрытием.
Скорее бы закончилось это унижение, скорее бы… А потом она привыкнет, обязана привыкнуть, смириться.
Наверное.
Лёжа на животе, Аверил вцепилась в покрывало, зажмурившись, уткнулась лицом в подушку в надежде, что так руки не потянутся прикрыться, а разуму будет проще принять то, что вот-вот свершится. Девочки, вон, постоянно этим занимаются и ничего, не жалуются вроде, а Шерис, например, это для здоровья необходимо так же, как людям нужна вода, пища и сон. Правда, девочки по контрактам работают, пусть и грабительским, по их словам, но добровольно.
 
Их не продавали, будто скотину бессловесную, не избавлялись, словно от вещи ненужной, надоевшей.
Проклятый начал покрывать её спину быстрыми поцелуями, царапая нежную кожу щетиной, опускаясь постепенно всё ниже, и, быть может, оттого никак не получалось успокоиться, приглушить нарастающую стремительно панику. Аверил сильнее стиснула складки покрывала, чувствуя, как пальцы сводит от напряжения, как покалывает их кончики. Как бледное серебро сияния собирается тяжёлыми каплями под подушечками пальцев.
Странно горячие губы уже на пояснице, одна ладонь огладила ягодицы и скользнула между ног.
— Нет, — прошептала Аверил, не уверенная, впрочем, что её услышат.
Лишь раз отчим попытался позволить себе нечто подобное, решился зайти так далеко. Тогда она впервые в жизни не сдержала силу, впервые использовала дар против другого человека. После отчим неделю не трогал её и даже не заговаривал, затем велел собираться и отвёз в город.
И продал.
Аверил открыла глаза. Кончики пальцев светились, сияние текло по ним, копилось под ладонью, расплёскиваясь по шёлку покрывала, и Аверил не знала, что сделать, чтобы сдержать его, как вообще остановить это. Дёрнулась слабо, протестующе в ответ на осторожное прикосновение к местечку потаённому, доселе не знавшему мужских прикосновений.
— Нет… пожалуйста… — ещё немного, и сияние полыхнёт ярко, ударит, не подчиняясь хозяйке.
Губы поднялись вверх по спине, чужое дыхание коснулось уха.
— Не бойся, — проклятый говорил тихо, ласково даже. — Если ты перестанешь так напрягаться и расслабишься, то боль будет не столь сильной.
Можно подумать, он только и делает, что лишается невинности, и знает, каково это! У мужчин всё иначе и уж тут-то проклятые наверняка ничем не отличались от прочих мужиков.
— Нет, — повторила Аверил и выставила локоть.
Наверное, он не ожидал. Потому как чем ещё объяснить, что нечеловеческое, бездушное — если верить слухам, конечно же, — могущественное существо не увернулось? Острый локоть попал между рёбер — Аверил отметила мимолётно, что рубахи на проклятом уже не было, — клиент охнул и отодвинулся, убрав, наконец, руку, а девушка приподнялась, отползла спешно на другую половину кровати, развернулась лицом к проклятому. Огляделась, схватила подушку — покрывало, прижатое весом мужчины, всё равно к себе не подтянешь, — и прикрылась ею. И руку с сиянием тоже за подушкой спрятала.
— Какого Дирга ты творишь? — проклятый сел, потирая место, куда попал локоть. Штаны хотя бы снять не успел, хвала Гаале. — Или это у тебя такие представления о «я буду стараться»? Плохо, как погляжу, Сюзанна своих новеньких муштрует.
— Добрый госпо… милорд…
— Герард, — перебил проклятый.
— Что? — растерялась Аверил.
— Герард. Моё имя.
У проклятых есть лишь одно имя, ни других имён, ни фамилий, ни титулов, это всем известно.
— Послушай, Вери, — Герард поднял обе руки, то ли чистоту намерений демонстрируя, то ли бдительность усыпляя, — понимаю, для тебя это в первый раз, тебе страшно, и ты наверняка наслышана обо мне всякого-разного, вернее, о братстве круга. Однако я заплатил за тебя деньги, и немалые. Прости за грубость и откровенность, но ты работница публичного дома и это, — он жестом указал на постель, — твои непосредственные обязанности. Я тебя не похищал, у меня нет намерений насиловать или принуждать тебя, однако за ту сумму, в которую ты мне обошлась, я жду если уж не соответствующего уровня обслуживания, то хотя бы покорности, согласия и… скажем так, твоей готовности принять моё внимание. Если я желаю чего-то… хм, особенного, то я заранее сообщаю об этом и хозяйке, и прос… девочке на ночь. Понимаешь, к чему я веду?
Аверил кивнула, медленно, неохотно.
Понимает. Клиент в своём праве, он заплатил и не ждёт, что выбранная девушка будет с визгом от него отбиваться. Он может уйти, пожаловаться матушке Боро и потребовать деньги назад либо компенсацию. Аверил же получит выговор. Или её накажут. Шерис по секрету признавалась, что у девочек вычитают из жалования. А у Аверил и вычитать-то не из чего, кто платит своей же собственности жалование? Комнату дали, кормят, одевают, ходить в ошейнике, словно рабыню имперскую, не заставляют — и то хорошо.