Лекарь Империи 11 (СИ)

Ахметов снял зажимы с артерии.
Кровь хлынула в просвет сосуда — яркая, алая, живая. Пульсирующая волна побежала вниз, к голени, к стопе.
— Пульс? — спросил Ахметов, не поднимая головы от операционного поля.
Я нащупал артерию ниже места операции.
Толчок. Ещё один. Ещё.
— Есть пульс, — сказал я, и в моём голосе было облегчение, которое я не смог скрыть. — Хороший, наполненный. Ритмичный.
  
— Сатурация на стопе? — Ахметов повернулся к Артёму.
— Девяносто два… — анестезиолог смотрел на монитор. — Девяносто четыре… растёт! Пульсовая волна появилась!
— Отлично, — Ахметов позволил себе короткую улыбку. Первую за всю операцию. — Ну вот и всё. Сейчас ушиваем артерию и…
— Коллеги.
Голос Артёма изменился. Стал напряжённым. Тревожным. Таким голосом говорят, когда видят что-то плохое на мониторе.
— Что? — Ахметов поднял голову.
— Сатурация снова падает. Девяносто один… восемьдесят восемь… восемьдесят пять…
Я посмотрел на монитор.
Красная линия пульсоксиметра, которая только что радостно прыгала вверх-вниз, показывая живой пульс, выравнивалась. Превращалась в почти прямую черту. Как кардиограмма умирающего.
Нащупал артерию ниже операционного поля. Ничего. Пульс исчез. Опять.
— Не может быть… — Ахметов нахмурился. Его руки — спокойные, уверенные руки хирурга, которые никогда не дрожали — на секунду замерли в воздухе. — Ре-тромбоз? Прямо на столе? Такого я не видел лет десять…
Он быстро раздвинул края раны, осмотрел артерию.
— Чёрт. Она снова забита. Ниже, в подколенной сегменте. Свежий тромб.
— Фрагмент старого? — предположил я. — Остаточный?
— Нет, — Ахметов покачал головой. — Старый был плотный, организованный. А этот… — он схватил катетер и снова ввёл его в артерию. Продвинул вниз. Раздул баллон. Вытащил.
Ещё один тромб. Свежий, рыхлый, ярко-красный. Как будто только что образовался. Минуту назад. Прямо здесь, в этом сосуде.
— Что за дьявольщина… — прошептал Ахметов.
Я смотрел на этот тромб — красный, рыхлый, неправильный — и в моей голове начинало что-то складываться. Что-то тревожное. Что-то, что не укладывалось в картину инфекционного эндокардита.
— Фырк, — позвал я мысленно. — Залезай в артерию. Мне нужно видеть, что там происходит.
— Уже лечу, двуногий, — бурундук нырнул прямо в рану. Я почувствовал лёгкое покалывание, когда он прошёл сквозь мою руку, — и исчез внутри сосуда.
Несколько секунд тишины. Только писк мониторов, шипение аппаратуры, напряжённое дыхание людей.
— Двуногий, — голос Фырка был странным. Озадаченным. Даже испуганным — а Фырк редко чего-то боялся. — Тут… тут какая-то хрень творится. Кровь… она загустевает прямо на глазах. Как кисель. Как желе. Я вижу, как формируются сгустки — сначала маленькие, микроскопические, потом они слипаются друг с другом, растут…
— Где именно?
— Везде! По всей длине артерии! Не в одном месте — везде! Как будто кто-то подсыпал в кровь какую-то дрянь, которая заставляет её сворачиваться!
Гиперкоагуляция. Повышенная свёртываемость крови. Тромбы образуются не потому, что что-то прилетело из сердца — эмбол, фрагмент вегетации. Они образуются на месте. Прямо в сосудах. Потому что сама кровь стала «липкой», склонной к свёртыванию.
Но почему⁈
— Гепарин, — скомандовал Ахметов. — Прямо в артерию. Пять тысяч единиц.
Славик подал шприц. Ахметов ввёл антикоагулянт прямо в просвет сосуда — туда, где только что был тромб.
— Ждём, — сказал он.
Мы ждали.
Минута. Две. Пять.
Я чувствовал, как напряжение в операционной сгущается, становится почти физически ощутимым. Как будто воздух стал плотнее, тяжелее.
— Сатурация растёт, — доложил Артём. В его голосе была осторожная надежда. — Девяносто… девяносто три… девяносто пять. Стабильно.
— Пульс?
Я проверил.
— Есть. Слабый, но есть.
— Хорошо, — Ахметов выдохнул. — Может, это был спазм. Или остаточный фрагмент, который я не заметил. Давайте ушиваться, пока всё держится.
Он взял иглодержатель и начал накладывать швы на артерию — аккуратно, точно, стежок за стежком. Атравматическая нить, проленовая, шестой номер. Каждый стежок — миллиметр от края раны, миллиметр между стежками. Точность ювелира.
Я держал крючки, разводя края раны. Славик подавал нити, салфетки, отсасывал кровь.
Почти закончили. Остался один стежок.
— Пульс пропал, — сказал Артём.
Его голос был плоским. Без эмоций. Голос человека, который уже понял, что происходит что-то очень плохое.
Ахметов замер с иглой в руке.
— Опять⁈
— Опять. Сатурация восемьдесят два и падает.
Он отбросил иглодержатель, раздвинул края раны.
Артерия была забита. Снова. Свежим, рыхлым тромбом, который образовался за те пять минут, что мы ушивали предыдущий разрез.
— Твою мать… — Ахметов выругался впервые за всю операцию. — Что за чертовщина⁈
Он схватил катетер, ввёл его в артерию, вытащил тромб. Потом ещё один. И ещё.
— Гепарин!
Славик подал шприц.
— Сколько?
— Десять тысяч единиц. Прямо в сосуд.
Ввели гепарин. Подождали. Кровоток восстановился. Начали снова ушивать.
Через семь минут — опять тромбоз.
— Нет, — Ахметов отступил от стола, стянул перчатки — окровавленные, мокрые от пота — и швырнул их на пол. — Нет, нет, нет! Так не бывает! Я двадцать лет оперирую сосуды! Двадцать лет! И никогда не видел ничего подобного!
Он повернулся ко мне. Его лицо — обычно спокойное, невозмутимое — было тёмным от злости и непонимания.
— Разумовский, что с твоим пациентом не так⁈ У него кровь сворачивается прямо в сосудах! Быстрее, чем я успеваю её разжижать! Это не эндокардит, это какая-то дьявольщина!
Я смотрел на операционное поле — на артерию, которую мы открывали уже третий раз, на тромбы, которые упрямо образовывались снова и снова — и думал.
Гиперкоагуляция. Повышенная свёртываемость. «Липкая» кровь. Что может вызвать такое состояние?
Наследственные тромбофилии? Дефицит антитромбина, протеина С, протеина S? Возможно, но они обычно проявляются раньше. И не дают такой массивной, молниеносной коагуляции.
ДВС-синдром? Диссеминированное внутрисосудистое свёртывание? Но для ДВС нужен триггер — сепсис, травма, шок. Ничего из этого нет.
Антифосфолипидный синдром? Да, АФС может давать массивное тромбообразование. Катастрофический АФС — когда тромбы образуются везде и сразу — это как раз такая картина. Но откуда он взялся у молодого здорового гимнаста?
АФС часто сопровождает системную красную волчанку. Но волчанка — это болезнь молодых женщин, соотношение девять к одному…
Хотя один из десяти — это мужчины. Редко, но бывает.
И ещё — АФС может быть первичным. Без волчанки. Просто сам по себе. Генетическая предрасположенность плюс какой-то триггер — инфекция, стресс, травма…
Инфекция. Ангина три недели назад. Стрептококк.
Стрептококк может запустить аутоиммунный процесс. Молекулярная мимикрия — антитела против бактерии начинают атаковать собственные ткани организма, потому что они похожи по структуре.
При ревматизме — атакуют сердце и суставы. При гломерулонефрите — почки. А если атакуют фосфолипиды?..
— Двуногий, — голос Фырка вырвал меня из размышлений. — Я вылез из артерии. Там всё плохо. Тромбы образуются быстрее, чем ты их убираешь. Это как черпать воду из тонущей лодки чайной ложкой.
— Я понял.
— И что ты собираешься делать?
— Думать. Быстро думать.
Дверь операционной приоткрылась.
— Извините… — дежурная медсестра просунула голову в щель. Её лицо было встревоженным, бледным. — Там… мать пациента. В коридоре.
— Что с ней? — спросил я, не отрываясь от раны.
— Истерика. Кричит, плачет, пытается прорваться в операционную. Говорит, что мы убиваем её сына. Охранник еле держит. И ей плохо… она за сердце хватается, у неё губы синеют, мы боимся, что у неё приступ будет.
  
Чёрт. Только этого не хватало. Ещё один пациент на грани.