Лекарь Империи 11 (СИ)

— Ахметов? — спросил я.
— Выехал пятнадцать минут назад, — Славик посмотрел на часы. — Должен быть через двадцать минут. Может, раньше, если водитель поднажмёт.
Двадцать минут. Целых двадцать минут, пока нога медленно умирает. Каждая минута — это гибель тысяч клеток. Каждая минута приближает нас к точке невозврата.
Но торопиться нельзя. Сосудистая хирургия — это отдельная вселенная. Я многое умею, многому научился в прошлой жизни и в этой, но работа на магистральных артериях требует особых навыков, особого опыта, особой точности.
  
Один неверный шов — и кровотечение, которое не остановишь. Одно неосторожное движение — и повреждение сосуда, которое превратит плохую ситуацию в катастрофу.
Лучше подождать узкого специалиста.
Дверь операционной открылась с характерным шипением — стерильный тамбур, положительное давление, все дела.
Вошёл человек.
Среднего роста, крепкого телосложения, с аккуратной чёрной бородой и спокойными тёмными глазами. Возраст — около сорока пяти, может, чуть больше. Седина в висках, морщины в уголках глаз, но общее впечатление — силы и уверенности. Он двигался без суеты, без спешки, как человек, который точно знает, что делает. И знает, что успеет.
Мастер Рустам Ахметов.
Я слышал о нём. Лучший сосудистый хирург города, а может, и всей области. «Снайпер», как его называли коллеги — за точность работы и холодную голову в любой ситуации. Говорили, что он может сшить сосуд диаметром в миллиметр при землетрясении в девять баллов и не моргнуть.
Он подошёл ко мне, протягивая руку.
— Разумовский?
— Он самый.
— Наслышан, — его рукопожатие было крепким, сухим, деловым. Рука хирурга — сильная, но чувствительная. — Много интересного про тебя рассказывают. Гений, который видит то, что другие не замечают и делает то, что не могут другие. Даже не знаю зачем я тебе тут.
— Преувеличивают. Я всего лишь выполняю свою работу.
— Возможно. Разберёмся. Показывай.
Я подвёл его к операционному столу. Он откинул простыню, осмотрел ногу — быстро, профессионально, без лишних слов. Пощупал пульс в нескольких точках, оценил цвет кожи, температуру, капиллярный возврат.
— Тромбоз подколенной, — констатировал он спокойно, как будто говорил о погоде. — Полная окклюзия. Ишемия… третья степень, если не ошибаюсь?
— Не ошибаетесь.
— Давно?
— Обнаружили около часа назад. Но симптомы могли развиваться постепенно — пациент под седацией, хорея, не сразу заметил изменения.
— Причина?
— Предположительно — эмбол из сердца. У него вегетации на митральном клапане, подозрение на инфекционный эндокардит.
Ахметов хмыкнул — коротко, неопределённо.
— Эмбол, говоришь… — он ещё раз посмотрел на ногу, прищурился. — Посмотрим. Иногда всё не так, как кажется.
Он повернулся к операционной сестре — немолодой женщине с усталыми глазами и уверенными руками.
— Стандартный набор для тромбэктомии. Катетер Фогарти, размеры четыре и пять. Гепарин в растворе. И приготовьте шунт на всякий случай — бедренно-подколенный, шесть миллиметров.
— Уже готово, Рустам Ильич, — она кивнула на разложенные инструменты. Его в нашей больнице знали, он часто дежурил здесь.
— Отлично. Люблю работать с профессионалами.
Он подошёл к раковине и начал мыть руки. Я встал рядом.
— Как пойдём? — спросил я.
— Стандартная тромбэктомия катетером Фогарти, — Ахметов говорил размеренно, спокойно, как будто объяснял студенту на лекции. — Доступ к бедренной артерии в паховой области. Артериотомия. Вводим катетер в просвет сосуда, продвигаем дистально до места окклюзии. Раздуваем баллон и вытаскиваем тромб. Простая работа, если нет сюрпризов.
— А если есть сюрпризы?
Он посмотрел на меня — быстрый, оценивающий взгляд.
— Тогда импровизируем. Хирургия — это джаз, Разумовский. Ноты знать надо, но играть приходится по ситуации, — он помолчал. — Ты ассистируешь?
— Если не возражаете, — я предпочел чтобы в этой ситуации вел он, но все еще держал все под своим контролем.
— Не возражаю. Слышал, у тебя лёгкая рука.
Мы закончили мыться, облачились в стерильные халаты и перчатки — двойные, как положено при сосудистых операциях. Подошли к столу.
Арсений смотрел на нас снизу вверх — испуганными, блестящими от слёз глазами. Он ничего не чувствовал ниже пояса — спинальная анестезия работала, — но всё видел и слышал. И это было, возможно, хуже.
— Арсений, — Ахметов наклонился к нему, и его голос стал мягче, теплее. — Меня зовут Рустам Ильич. Я сосудистый хирург. Сейчас мы достанем из твоей ноги то, что мешает крови течь. Ты ничего не почувствуешь — анестезия работает. Но если вдруг станет страшно, тревожно, плохо — сразу скажи, и Артём даст тебе что-нибудь успокаивающее. Понял?
— П-понял… — голос Арсения дрожал.
— Хорошо. Закрой глаза и думай о чём-нибудь приятном. О том как с девочками гуляешь, например.
— Я… я смогу?.. — в его голосе была такая надежда, такая отчаянная мольба, что у меня сжалось сердце.
— Сможешь, — сказал Ахметов твёрдо. — Если будешь лежать спокойно и не мешать нам работать.
Это было обещание, которое он не мог гарантировать. При третьей степени ишемии, при неизвестном источнике тромбоза, при куче осложняющих факторов — исход был непредсказуем.
Но Арсению сейчас нужна была надежда. А не правда.
— Скальпель, — сказал Ахметов.
Операция началась.
Первый разрез.
Ахметов вёл лезвие уверенно, без колебаний — точно по линии, которую мысленно провёл секундой раньше. Кожа разошлась, обнажая жёлтый слой подкожного жира, блестящий от влаги.
— Зажим. Коагулятор.
Я подавал инструменты, разводил ткани, останавливал мелкие кровотечения. Мы работали молча, синхронно, как будто репетировали это много раз. Хотя виделись впервые.
Хорошие хирурги — они как хорошие музыканты. Могут играть вместе, даже не зная друг друга. Потому что язык один. Потому что правила одни. Потому что музыка — одна.
— Глубже, — скомандовал Ахметов. — Разводи фасцию.
Я развёл ткани крючками. Под фасцией открылись мышцы — красные, влажные, живые. И между ними — сосуды. Вена и артерия, идущие параллельно.
— Вот она, — Ахметов указал на пульсирующий сосуд. — Бедренная артерия. Красавица.
Артерия действительно была красивой — гладкая, розовая, упругая. Она пульсировала в ритме сердца, и с каждым ударом по ней пробегала волна — видимая глазом, ощутимая пальцами.
Но где-то ниже эта волна обрывалась. Где-то там, в глубине ноги, кровь упиралась в преграду и останавливалась.
— Выделяем, — Ахметов осторожно отделил артерию от окружающих тканей. Наложил сосудистые зажимы — специальные, мягкие, не травмирующие стенку сосуда — выше и ниже места предполагаемой артериотомии.
— Катетер Фогарти, пятёрка, — скомандовал он.
Славик подал инструмент — длинную тонкую трубку с надувным баллоном на конце. Похоже на воздушный шарик на палочке, только маленький. И смертельно серьёзный.
Ахметов сделал небольшой — миллиметров пять — разрез на стенке артерии. Из разреза показалась тёмная кровь — не алая, как должна быть артериальная, а тёмная, венозная почти. Застоявшаяся.
Он ввёл катетер в просвет сосуда. Начал продвигать его вниз, по ходу артерии, в сторону голени.
— Пошёл… — комментировал он вполголоса, чувствуя кончиками пальцев сопротивление тканей. — Пошёл… хорошо идёт… — пауза. — Есть. Упёрся. Вот он, голубчик.
Он раздул баллон — накачал его физраствором через специальный порт — и начал медленно, осторожно вытягивать катетер обратно.
И вместе с катетером вышел тромб.
Длинный, тёмно-красный, плотный. Похожий на жирного червяка или на кусок печёнки. Сантиметра три-четыре в длину, с неровными краями, с какими-то включениями внутри.
  
— Вот он, — Ахметов положил тромб в металлический лоток. — Причина всех бед. Посмотри, какой красавец.
Я посмотрел. Тромб лежал на дне лотка — мёртвый, безобидный теперь. Кусок свернувшейся крови, который чуть не стоил парню ноги. А может, и жизни.