Лекарь Империи 11 (СИ)

Я взвесил риски.
Инфекционный эндокардит — это быстрая, прямая угроза жизни. Бактерии размножаются с экспоненциальной скоростью. Вегетации растут каждый час. В любой момент может оторваться кусок и улететь с током крови в мозг — инсульт, кома, смерть. Или в коронарные артерии — инфаркт, аритмия, смерть. Или вегетация разрушит клапан — острая сердечная недостаточность, отёк лёгких, смерть.
  
Ревматическая лихорадка — это медленнее. Дни, недели, иногда месяцы. Аутоиммунный процесс коварен, но он не убивает за одну ночь. Если мы ошибёмся и начнём лечить инфекцию, которой нет — мы потеряем время, но не убьём пациента сразу. Потом можно будет скорректировать терапию, добавить стероиды, наверстать упущенное.
А если мы ошибёмся наоборот? Если дадим стероиды, а там инфекция? Тогда мы его убьём. Своими руками. За два-три дня. Выбор был очевиден.
— Мы всегда исходим из худшего сценария, — сказал я твёрдо, и мой голос не дрогнул. — До тех пор, пока три посева крови не покажут стерильность, мы считаем, что это инфекционный эндокардит. Лечим как инфекцию.
— Протокол? — спросил Славик, уже занося ручку над блокнотом.
— Агрессивная антибактериальная терапия, — я начал диктовать, и слова выходили чётко, уверенно, как пункты боевого приказа. — Цефтриаксон, два грамма, дважды в день, внутривенно. Это покроет большинство грамотрицательных и часть грамположительных.
— Записал.
— Плюс ванкомицин, по грамму дважды в день, тоже внутривенно. Это для грамположительных, особенно для стафилококков и энтерококков, которые любят селиться на клапанах.
Славик строчил в блокноте.
— Мониторинг — круглосуточный. Температура каждые четыре часа. ЭКГ — дважды в сутки. Любые изменения в состоянии — немедленно сообщать мне. Даже ночью, если вдруг я сплю.
— Понял.
— Вопросы? — я обвёл взглядом команду.
Молчание. Величко переглянулся с Фроловым. Оба промолчали.
Шаповалов смотрел на меня с выражением, которое я не сразу понял. Потом понял — одобрение. Тихое, неброское, но явное.
— Хорошее решение, — сказал он негромко. — Правильное. В ситуации неопределенности всегда лечи то, что убьёт быстрее. Остальное — потом.
— Надеюсь, — ответил я. — Честно — очень надеюсь, что не ошибаюсь.
— Даже если ошибаешься — это была правильная ошибка. Из правильных соображений.
Команда начала расходиться. Славик первым выскочил за дверь — побежал выполнять назначения. Фролов молча кивнул мне и вышел — у него через час плановая операция. Величко задержался на секунду.
— Илья, — сказал он тихо. — Если что-то понадобится — я рядом.
— Спасибо.
Он ушёл.
Я остался в ординаторской почти один. Почти — потому что Фырк сидел на подлокотнике кресла Шаповалова и внимательно смотрел на меня.
— Двуногий, — сказал он, когда дверь закрылась. — А ты уверен, что это правильно?
— Нет, — честно ответил я. — Не уверен. Я никогда не бываю уверен на сто процентов. Но это лучшее решение из тех, что у меня есть.
— А если ты ошибаешься?
— Тогда мы скорректируем лечение. Медицина — это не математика, Фырк. Здесь нет абсолютных истин. Только вероятности и последствия.
Бурундук почесал за ухом.
— Мне иногда кажется, — сказал он задумчиво, — что ты либо очень храбрый, либо совершенно сумасшедший. Каждый день принимать решения, от которых зависят чужие жизни.
После того как медицинская машина была запущена — антибиотики капали в вену Арсения, анализы сданы, консультанты уведомлены — я нашёл минуту тишины.
Пустой коридор. Окно, за которым темнело вечернее небо — серое, низкое, обещающее дождь. Кадка с чахлым фикусом в углу. Запах хлорки и чего-то неуловимо больничного.
Телефон в руке. Я смотрел на экран, на два номера в списке контактов, и не мог решить.
Серебряный.
Он не брал трубку до этого. И еще потом три раза не брал. Почему должен взять сейчас? Может, что-то случилось. Серебряный — не тот человек, который игнорирует звонки.
Додумывать эту мысль не хотелось.
Вероника… Она сама не понимает, что с ней происходит. Она под влиянием и будет отталкивать меня, избегать, придумывать отговорки. Наш разговор ничего не решит. Но я всё равно хотел услышать её голос.
Просто услышать. Убедиться, что она в порядке. Я нажал на её номер.
Гудок.
Длинный, равнодушный.
Ещё гудок.
Ещё.
Пять гудков.
Шесть.
Семь.
«Абонент не отвечает. Оставьте сообщение после сигнала».
Механический голос.
Я не стал оставлять голосовое сообщение. Что бы я сказал? «Привет, это я, перезвони»? Она увидит пропущенный вызов, этого достаточно.
Если захочет — перезвонит.
Если нет…
Я открыл мессенджер и начал печатать. Пальцы двигались медленно, неуверенно, как будто каждая буква давалась с трудом.
«Ника, я волнуюсь. С тобой все в порядке?»
Перечитал.
Банально. Глупо. Недостаточно.
Но что ещё я мог написать? Как объяснить в коротком сообщении, что я знаю про заклятие? Что я понимаю — это не она говорит и делает все эти вещи? Что я не злюсь, не обижаюсь, просто хочу помочь?
Нельзя. Такое не пишут в мессенджерах. Такое говорят лично, глядя в глаза. Если она вообще захочет меня слушать.
Отправил. Смотрел на экран. Сообщение доставлено. Одна галочка. Потом две. Но статус «прочитано» не появлялся.
Минута.
Две.
Пять.
Ничего.
— Ну что, — голос Фырка прозвучал непривычно мягко. Без обычного сарказма, без подколок. — Не отвечает?
— Не отвечает.
— Может, занята? На смене? В душе?
— Может.
Мой голос звучал пусто даже для меня самого.
— Может, телефон разрядился, — продолжал Фырк. — Или она его потеряла. Или оставила в раздевалке. Бывает же…
— Бывает.
Но я не верил в это. Вероника никогда не расставалась с телефоном. Она всегда отвечала на мои сообщения — даже когда была занята, даже когда злилась, даже когда мы ссорились. Хотя бы короткое «потом», хотя бы смайлик. Что-нибудь.
Странным образом, вся эта ситуация показывала мне насколько эта девушка важна для меня. Похоже я испытывал к ней куда большие чувства, чем обычная симпатия. И надо сказать, это чувство было для меня странным.
До этого я любил лишь один раз. В прошлой жизни и очень давно. А теперь… А теперь — тишина. Глухая, бесконечная тишина.
— Дело не в этом, Фырк, — сказал я. — Это заклятие или что-то в этом духе. Оно изолирует её. Отталкивает от меня. Чем больше я давлю — чем больше пишу, звоню, пытаюсь поговорить — тем сильнее оно будет действовать. Как… как китайская ловушка для пальцев. Чем сильнее тянешь — тем крепче держит.
— И что тогда делать?
— Найти того, кто может это снять. Найти Серебряного.
Я переключился на его номер и нажал вызов.
Гудок.
Гудок.
Гудок.
Те же длинные, равнодушные гудки. Та же тишина в ответ.
— Да чтоб тебя, Серебряный, — процедил я сквозь зубы. — Где тебя носит, когда ты так нужен?
Сбросил. Позвонил снова.
Гудок. Гудок. Гудок.
Ничего.
Я сжал телефон так, что пластик затрещал. Хотелось швырнуть его в стену. Хотелось ударить кулаком по стеклу, разбить что-нибудь, закричать. Выпустить эту злость, это бессилие, эту невозможность хоть что-то изменить.
Но я стоял неподвижно.
Дышал. Считал до десяти. Потом до двадцати.
— Двуногий, — осторожно сказал Фырк. — Ты как?
— Нормально, — соврал я.
— Врёшь.
— Вру. Но это неважно. Сейчас — неважно.
Я убрал телефон в карман.
— У меня пациенты. У меня работа. Вероника… Вероника можно только навредить своей назойливостью. Серебряный появится рано или поздно. А пока — пока я делаю то, что умею. То, в чём могу что-то изменить.
Фырк промолчал.
Мы оба знали, что я прячусь в работу, чтобы не думать о том, что не могу контролировать. Но иногда защитные механизмы — это единственное, что помогает не сойти с ума.
  
День закончился, но я не пошёл домой. Какой смысл? Что меня там ждало?