Продана Налгару (ЛП)

Что я сделала, чтобы заслужить это?
Ответа не было, лишь тихое шипение люка, закрывающегося за подносом.
Она отвернулась от еды, натянув одеяло повыше на плечи. Она не будет есть. Пока нет.
Её так просто не сломить.
Она смотрела на поднос, и казалось, прошла целая вечность.
Еда слабо дымилась; аромат вился в воздухе, тёплый и сладковатый, бесспорно аппетитный. Утешающий. Расчётливый акт милосердия.
  
Она не шелохнулась.
Губы сжались в жесткую, непокорную линию, горло болело от жажды, желудок скрутило в протесте.
Она не притронется к еде. Не будет пить.
Они хотели видеть её сытой. Напоенной. Живой.
Для чего?
Пульс участился, холодный ужас сковал тело. От этой мысли к горлу подступила тошнота.
Для чего — или для кого — бы её ни держали, смерти они ей явно не желали. Если бы желали, не стали бы одевать в мягкие одежды. Не стали бы согревать комнату или ставить чистый поднос с едой у кровати, словно она какая-то дорогая гостья.
Нет. Они хотели, чтобы она была покорной. Здоровой.
Полезной.
Челюсти сжались, мышцы окаменели.
Значит, еда, скорее всего, безопасна. Вероятно. Но дело было не в этом.
Это было единственное, что у неё осталось. Единственная крупица контроля, которой она всё ещё обладала в этом инопланетном кошмаре.
И она повернулась к подносу спиной.
Свернулась на боку, подтянув колени к груди и крепко обхватив руками голени. Одеяло теперь казалось слишком тёплым, почти удушающим, но она не сбросила его. Оно было ей нужно. Нужно было хоть за что-то держаться. Хоть подо что-то спрятаться.
Она зажмурилась, и там, в темноте сомкнутых век, перед ней возникла Земля. Не как планета, а как дом.
Оглушительный рев манхэттенского трафика. Надежное ощущение бетона под каблуками. Далекий гул метро, дребезжащего под ногами. Едкий запах дешевого кофе. Резкий свет офисных ламп. Стерильная, удушливая атмосфера зала суда. Резкий, прагматичный голос Мелани. Уютный беспорядок на рабочем столе. Смех родителей, звучащий в ночном телефонном разговоре. Любимая шаурмечная — гавань знакомых вкусов. И захватывающий дух силуэт города на фоне угасающего света сумерек.
Всё это. Исчезло.
Грудь сжало, внутри нарастало болезненное давление. Тихий, тоскливый всхлип сорвался с губ прежде, чем она успела его подавить.
За ним ещё один, и ещё.
Плечи затряслись от силы горя. Слёзы пропитали подушку под щекой. Она пыталась проглотить этот ком, заглушить звуки, уткнувшись в сгиб локтя, но этого было слишком много. Плотину прорвало.
Я этого не заслужила.
Я не сделала ничего плохого.
Горе нахлынуло, как приливная волна, грозя утопить её.
А затем сквозь туман отчаяния пронзительно ударила леденящая мысль.
Они могут наблюдать.
Всхлип застрял в горле на полу вздохе, словно осколок стекла.
Она резко села, яростно вытирая лицо обеими руками, основаниями ладоней смахивая слёзы. Грудь всё ещё вздрагивала от рыданий, но она заставила себя замереть. Дышать.
Она снова оглядела комнату в поисках признаков слежки. Всё так же без швов. Всё так же тихо. Но это ничего не доказывало.
Тысяча глаз могла быть устремлена на неё прямо из-за гладких металлических стен. Она видела, как двигались те существа — безликие, нечеловеческие, бесшумные, как воздух.
Наблюдают.
Изучают.
Она расправила одеяло, разглаживая складки дрожащими руками. Опустила колени, заставляя себя сидеть прямо, с прямой, как струна, спиной.
Больше никаких рыданий.
Больше никакой демонстрации страха.
Пусть попробуют разгадать её. Пусть пялятся. Она не позволит им увидеть, как она ломается.
Она смахнула последнюю слезу со щеки; решимость затвердела внутри.
Нет.
Она осталась в постели.
Неподвижная. Безмолвная. Свернувшись под одеялом, словно оно могло защитить её от всего, что находилось за пределами этой комнаты, этой чужой реальности.
Она не двигалась. Не притрагивалась к еде. Не пила.
Пусть ждут. Пусть смотрят. Она не собиралась облегчать им задачу.
Время смазалось, теряя всякий смысл в неизменной обстановке. Здесь не было часов, ни восхода, ни заката, ни перемены в искусственном освещении. Еда давно остыла, дразнящий аромат превратился в затхлое воспоминание. Горло саднило от жажды. В желудке поселилась пустота — грызущий голод, грозивший поглотить её целиком.
Но она не сдвинулась с места; её воля была упрямым огоньком перед лицом отчаяния. Потому что это было единственным, что она могла контролировать.
Затем — тихое шипение.
Сердце подпрыгнуло к горлу, словно обезумевшая птица, запертая в клетке рёбер.
Стена напротив неё начала растворяться, бесшовный металл отступал, словно расплавленный воск.
Она поспешно выпрямилась, крепко вцепившись в одеяло.
В проёме появилась фигура.
Это было… не то, чего она ожидала.
Ниже её, едва доходящий ей до груди. Но широкий, невероятно широкий. Монолитный. Его тело, казалось, было высечено из камня и грубой силы; толстые мускулистые конечности свисали по бокам, налитые медленной, тяжёлой мощью. Кожа, ярко-зелёного оттенка, влажно блестела в мягком свете комнаты, словно полированный нефрит, покрытый маслом. Тупые пальцы заканчивались толстыми, похожими на когти кончиками. Голова была приземистой, с толстой шеей, почти отсутствующей. А глаза…
Они были абсолютно чёрными.
Ни белков. Ни радужки. Просто зеркальные омуты чернил, поглощающие свет и ничего не отражающие.
Ни эмоций. Ни узнавания.
Лишь холодный, плоский взгляд существа, которому не нужно притворяться, что ему не всё равно.
Сесилия замерла, каждый мускул окаменел.
Оно было бесспорно инопланетным. Несомненно.
Один из них.
Один из тех существ, что похитили её.
Она инстинктивно отпрянула, плотнее кутаясь в одеяло, словно оно могло хоть как-то защитить её от того, чем была эта тварь. Пульс грохотал в ушах, заглушая все остальные звуки.
Существо — её тюремщик — подняло одну толстую руку.
На его массивной зелёной ладони лежал камень. Маленький, плоский, гладкий, как речная галька, но серебряный, слабо светящийся по краям эфирным светом.
У неё не было времени гадать, что это.
Затем оно заговорило.
Его гортанный, скрежещущий голос рокотал глубоко в груди, звуки были резкими и чуждыми. Но поверх них, словно через невидимые динамики, накладывался второй голос.
Идеальный английский. Нейтральный, почти успокаивающий своей искусственной чёткостью.
— Ты должна принять пищу.
Сесилия моргнула, разум пошатнулся.
Она уставилась на него, потеряв дар речи.
— Ешь. Пей. У тебя нет выбора.
Ее рот открылся, но звука не последовало. Мозг лихорадочно пытался обработать невозможное.
Как это возможно? — подумала она, ошеломлённая. — Переводчик? В реальном времени?
Но голос не был роботизированным, даже ни на йоту. Он не просто переводил слова; он был совершенным. Лучше всего, что она слышала, лучше любого ИИ на Земле.
Насколько же они развиты?
— Я ничего не буду есть, — огрызнулась она; голос был грубым и хриплым от жажды и истощения.
Пришелец — она не знала, как ещё его назвать — слегка наклонил голову, чёрные глаза оставались неподвижными.
— Там нет яда. — Снова этот искусственный голос, наложенный на его собственный.
Она прищурилась, подозрение сделало её взгляд жёстким.
— А если я всё равно откажусь?
Существо молчало секунду, чёрные глаза оставались непроницаемыми.
— Тебя усыпят.
Грудь сжало, волна тошноты накрыла её.
— Тебя поместят в стазис. Питательные вещества будут поступать через трубки. Тебе не причинят вреда. Его приказы.
  
Что-то внутри неё сжалось в нутряном отторжении.
Стазис. Седация. Снова. Мысль об этом — о том, чтобы быть без сознания, беспомощной, когда с её телом делают что угодно без её ведома, — вызывала мороз по коже.