Судьба Вайлет и Люка (ЛП)

Она приоткрывает дверь.
— Я тебе позвоню.
Я хватаю ее за локоть и не даю ей выбраться наружу.
— Подожди. У тебя нет моего номера.
Она делает паузу, потом лезет в карман и достает телефон.
— Какой номер? — спрашивает она.
Я диктую ей, и она вбивает его в свой телефон, ее пальцы дрожат, когда она блокирует экран и кладет телефон в задний карман.
— На всякий случай дай мне свой, — говорю я, и она называет мне свой номер, выглядя все более сбитой с толку с каждой цифрой.
— Я позвоню тебе, когда закончу, — быстро говорит она мне, затем выскакивает и хлопает дверью, затем обходит переднюю часть грузовика. Когда она достигает тротуара перед полицейским участком, она останавливается и смотрит на знак, кажется, целую вечность. Наконец она делает шаг вперед, потом назад, и я начинаю опускать окно, чтобы спросить ее, что случилось. Но затем она бросается к лестнице, ведущей к стеклянным входным дверям. Это заставляет меня задаться вопросом, почему она здесь. Может, она на испытательном сроке за торговлю? Но она казалась слишком расстроенной, для этого.
Я все еще припаркован на дороге, думая о ней, когда кто-то сигналит. Я моргаю, отворачиваюсь от двери и еду вперед, заставляя себя перестать так много думать о ней. Последние несколько недель мои мысли были слишком сосредоточены на Вайолет, и мне нужен перерыв. Я решаю поиграть в «Техасский холдем», немного выпить, выиграть несколько раздач, контролировать игру и, надеюсь, поднять более высокие ставки. Это займет некоторое время, так как я не хочу выбрасывать все свои двести баксов на игру, но в данный момент я не против потратить свое время. Мне нужно несколько отдалиться от единственной девушки, которой я когда-либо позволял так сильно контролировать меня.
Вайолет
Прошлой ночью я довела себя до тошноты, думая о том, чтобы поговорить с детективом. Меня даже вырвало сегодня утром, прежде чем я оделась. Я даже не осознавала, насколько взволнована, пока солнечный свет не ударил в окно, и я не поняла, что мне действительно придется пойти в полицейский участок и рассказать об убийстве моих родителей. Единственное, что заставило меня пойти туда, это мысль о том, что, может быть, на этот раз их убийство удастся раскрыть.
Когда я сажусь рядом с детективом Стефнером, мой страх превращается в раздражение. Он продолжает показывать мне фотографии, которые я уже видела, задавая мне вопросы, на которые я уже отвечала. Во что были одеты люди, как они выглядели, делали ли они что-нибудь, что могло бы выделяться. Все это есть в его записях, но он заставляет меня пересказывать ему, заставляет заново пережить ту чертову ночь, о которой я ненавижу вспоминать, которая преследует мои сны, мою жизнь, которая превратила меня в этого человека, сидящего здесь, погруженного в себя. Я даже не уверена, зачем он вновь открывает дело, и очевидно, что он даже не читал их дело, поскольку не знает даже некоторых простых деталей.
— Подумай хорошенько, Вайолет, — говорит он. — Ты можешь хоть что-нибудь вспомнить о той ночи?
— Кроме того, что мои родители были убиты? — отвечаю я, откинувшись на спинку металлического складного стула. Он держит меня в маленькой квадратной комнатке с кирпичными стенами, эта комната пропитана запахом чистящего средства и черствого сыра.
Он делает глоток кофе и проливает немного на галстук со смайликом и на белую рубашку на пуговицах. Серьезно. Какой-то чувак со смайликом на галстуке собирается раскрыть убийство моих родителей, которое произошло тринадцать лет назад? Я потеряла всякую надежду, когда увидела этот галстук, и проклинала себя за то, что у меня вообще была надежда.
— Послушай… — Он просматривает мои файлы, не в силах даже вспомнить мое имя. — Вайолет, я знаю, что тебе, должно быть, трудно об этом говорить, но мне нужно, чтобы ты попыталась вспомнить хоть что-нибудь, что могло бы быть полезным.
Я наклоняюсь вперед, скрестив руки на столе между нами.
— Трудно ли мне говорить об этом?? Прошло тринадцать лет. Я практически ничего не помню о своих родителях, не говоря уже о том, что произошло в ночь их смерти. — Я такая чертова лгунья.
 
Он смотрит на меня с сочувствием.
— Мне очень жаль
Я отталкиваюсь от стола и встаю на ноги.
— Жаль за что? Что я сирота? Что у меня нет семьи? Что я скиталась по приемным семьям? Что я та, кто нашел моих родителей мертвыми? Или что вы не можете вычислить человека, который стал причиной всего этого? — Я отодвигаюсь от стола, и ножки стула скрежещут по испачканному линолеуму. — Мне не нужно, чтобы вы жалели меня. Что мне нужно, так это не быть здесь, вспоминая то, что я похоронила давным-давно.
— Вайолет, пожалуйста, успокойся и хорошенько вспомню ту ночь, — говорит он, поднимаясь на ноги и взъерошивая свои светлые волосы. — Все, что ты вспомнишь, может быть полезным.
Я поворачиваюсь спиной к двери.
— Наклонись ко мне. Прислонись ко мне. Возьми. Помоги мне. Мне нужно понять. Помоги мне. Я не могу сделать это без тебя.
Он беспомощно смотрит на свою стопку бумаг, просматривая их.
— Прости, Вайолет, но я не понимаю… Это песня?
— Да, это песня, придурок. — Я рывком открываю дверь. — Женщина пела ее в ту ночь, но это уже должно быть в вашем деле, если вы все это прочитали. Итак, мы закончили?
Он колеблется, потом кивает, и я направляюсь к выходу.
— Подожди, Вайолет, еще кое-что, — кричит он, и я останавливаюсь, но не оборачиваюсь. — Я просто хочу, чтобы ты знала, что ты можешь увидеть кое-что о повторном открытии дела в новостях.
Я оборачиваюсь.
— Что?
Он складывает свои бумаги обратно в папку.
— Иногда мы думаем, что полезно объявить об этом общественности в надежде, что кто-то выступит с информацией.
— Тринадцать лет назад никто не сообщал информацию, — горячо говорю я. — Зачем им это делать сейчас?
— Время обычно делает людей менее боязливыми, — говорит он, собирая свои бумаги в руки. — Я просто хочу, чтобы ты знала, чтобы ты не удивилась, если увидишь что-то.
— Что ж, спасибо, что подумали обо мне, — саркастически говорю я. С этими словами я выхожу, хлопнув за собой дверью.
Я вытаскиваю телефон из заднего кармана и почти бегу через полицейский участок. Я набираю номер Люка, выбегая из парадной двери, и солнечный свет заливает меня. Это единственный номер, который я когда-либо записывала в своем телефоне, кроме номера Престона и моих постоянных покупателей. Странно звонить ему, но немного успокаивает то, что на самом деле есть кто-то, на кого я могу положиться. Этим утром мне было немного не по себе от того, что я почти не разговаривала с ним, но я ничего не могла поделать. Меня слишком тошнило, и я отвлеклась, приходя сюда, и мне было неловко из-за нашего поцелуя. Я никогда раньше не чувствовала себя неловко, обычно это я заставляю людей чувствовать себя неловко.
Телефон Люка сразу переключается прямо на его голосовую почту, и я качаю головой.
— Я должна была догадаться, — бормочу я, нажимая пальцем на кнопку завершения, не оставляя сообщения. Я выключаю телефон, прервав любую связь, которую мы установили, затем смотрю на оживленную улицу и тротуар, гадая, что мне делать. Вся эта беспокойная энергия бурлила внутри меня, когда я чувствовала, что начинаю тонуть в своем прошлом.
Я не только сосредотачиваюсь на смерти моих родителей, я также вспоминаю, когда они были живы, играли со мной в парке, открывали подарки в рождественское утро, ходили в зоопарк. Смеялись и улыбались самым искренним, чистым способом, который когда-либо существовал. Я помню, что меня любили. Боже, я ненавижу вспоминать об этом. Это так больно, зная, что у меня это все было когда-то. Было бы лучше, если бы я никогда не знала, каково это, когда кто-то заботится о тебе достаточно, чтобы никогда не позволять чему-либо причинять мне боль, потому что я не могла бы чувствовать боль из-за того, чего у меня никогда не было.