Кондитер Ивана Грозного 3 (СИ)
Очень большое внимание к Руси и ее правителю приковано. Такое, что вся Европа уже знает о том, какими беспрецедентными мерами Иван Васильевич дает своим подданным почувствовать вкус великой победы. Я на свои образование и кругозор никогда не жаловался, но что-то не приходит таких же случаев в голову. Разве что совсем в глубине веков, но точно не в эти.
Карл V Габсбург — государственный деятель в целом толковый, а сама Священная Римская Империя является первой в мире трансатлантической империей. Не то чтобы вау достижение, то полушарие по историческим меркам буквально завтра от статуса европейских колоний избавится, но отметить сие нужно — просидевшему на троне много лет и ныне пятидесяти-с-хвостиком-летнему Карлу оно очень приятно. Комплексует поди, что предок его был Карл Великий, а он — обыкновенный Габсбург. Вот, хоть за океан Империю расширил, уже хорошо.
Но это все отступление. Главное — Карл и его ближайшие наследники являются вторым после Сулеймана и заодно последним конкурентом для Ивана Васильевича за сакральное право наследовать самому Риму. Еще тому Риму, а не вот этой полунищей клоаке на Итальянском полуострове с жалким десятком тысяч жителей. Сулейман в глазах Карла конкурентом был покрепче. Да что там «покрепче» — за мощным силуэтом Султана Карл нашего Ваню деревенского и не видел толком. А теперь вон как интересно судьба… Нет, не «судьба», а сам Господь распорядился! Навел Карлуша справки, попытался отделить рассказы о песьеголовцах (много у нас их здесь, зимой да в лесах особенно) от реальных данных, с удивлением обнаружил на троне Руси уже не первого Палеолога (правильно Иван III женился, что бы там кто не говорил), выпал в осадок, навел справки подробнее, уже об актуальных тут делах, и со всей стариковско-монаршей прямотой начал писать нашему молодому и энергичному монарху хвалебно-поучающие письма с моим любимым лейтмотивом «молод ты еще».
— «Смерд, мой правящий друг, существо скотское. Честь ему неведома…», — продолжал радовать Государя чтец в лице Висковатого.
— Слыхал, Иван Семеныч? — сквозь смех спросил Царь у Черемисинова, который будучи как есть «смердом», сиречь человеком простого сословия, сначала дослужился до начальника стрельцов, а теперь и вовсе до воеводы. — Честь тебе неведома, а мы-то и не замечали!
Поржали, и Иван Семенович подыграл:
— Истина, Государь! Но то ранее было, а едва милостью твоей в люди служивые выбился, сразу честь и отросла — до сих пор чешется!
Поржали снова, и глава Посольского приказа продолжил чтение:
— «…Смерд токмо силу уважает — покуда с него дерут три шкуры, смерд будет по правилам для него написанным жить. Всякое послабление смерд считает проявлением слабости своего хозяина, и начинает от этого слабость к порокам питать да крамолу наводить…».
И это — монарх относительно просвещенной по меркам позднего Средневековья державы! Это же чистый классовый фашист, для которого простолюдины вообще не люди. Вот она, традиция, вышедшая из веков самого репрезентативного феодализма Западной Европы — того самого, где «право первой ночи» и прочие прелести.
— «…Освобождение от податей, что даровал ты смердам своим, всем нам поперек горла встало. Ропщут смерды, особенно в тех краях, владыки которых славны военными победами…».
Понимаю тамошний люд — хозяин воюет, вроде как побеждает, с трофеями богатыми возвращается, а жить становится не то чтобы легче: трофеи-то кончатся, а содержать войска и толпу дармоедов-чиновников с инфраструктурой нужно. Не хватит на сие кармана сюзерена, по любому налоги собирать приходится, но «смерду»-то до этого что? Он слышит новости с Руси и отчаянно завидует тому, насколько у русичей хороший Государь.
— Вот оно что, трон под Карлушей закачался! — с удовлетворением заметил Иван Васильевич. — И под иными тож. Так воевать надо уметь так, чтобы с добычей богатою вертаться!
Легко быть умным, когда на тебя свалилась вот такая удача. Правильно, Царь: они там, в Европе, просто неумехи, лентяи и неудачники, а вот ты все сделал правильно, получив заслуженные плоды. Скромно промолчу, пёс с ним. Забавный эффект от вроде бы чисто внутренних экономических реформ, направленных на формирование платежеспособного внутреннего рынка, и, как следствие, ускорение развития капитализма на Руси. Если пролетарий или крестьянин львиную долю доходов в казну отгружать не вынужден, денежки у него копятся, а значит он может приобретать на них промышленно-ремесленные продукты. Без рынка сбыта производство естественным путем не развивается, для этого нужен СССР с недостижимым в этот исторический момент репрессивным аппаратом, колоссальной мощью пропагандой и командно-административным взглядом на строительство экономики.
К монастырю батюшки Алексея мы приближались с гоготом, распугивая окрестную фауну и вызывая у встречного люда опасливые улыбки — кто его знает, отчего Государю так весело, вдруг чисто ради продления смеха чего-нибудь очень плохое велит с обыкновенным прохожим сделать? Ну его от греха.
Каменные, тяжелые, совсем не изменившиеся стены показались из-за лесочка так, как я и помнил: неожиданно. Сердце мое наполнилось благодарностью: если бы не устояли тогда стены сии, если бы подвели нас, не было бы всего последующего, прямо на пользу великую Руси идущего.
Пушки на стенах блестели на солнце. Над ними — навесы, коих я не помнил, но понял, для чего сие сделано: врага монастырь более не ждет, но ПОМНИТ.
Сегмент стен в левой части поля зрения не отличался от навсегда запечатленных в памяти, а правый стал шире — свежесложенный камень оберегал чуть ли не вдвое увеличившуюся территорию монастыря. Теперь вся та местность, что некогда звалась «Греческой слободкой» является частью монастыря. Много, очень много «дотаций» и переселенцев духовного и рабочего толка сюда после памятного «стояния» сюда потекло, и расширение — самый очевидный итог этого. Купола храма старенького и храма нового, выстроенного в «новой» части монастыря, сияли золотом, стены храмов под ними слепили белизной. Кресты на куполах стали больше, но вычурности не прибавили — стоят столь же крепко, как и раньше, всем видом показывая, что они здесь на века.
Помимо куполов, за стенами виднелись крыши двух-трехэтажных жилых и производственных зданий. Каменные, еще один маркер резко увеличившегося «уровня благодати» монастыря. Мы проехали еще немного, повернули, и нашим глазам открылся возрожденный посад. Место то же, «дизайн» жилищ аналогичный, но впечатление производит совсем иное. «Дикая», как Бог на душу положит да община разрешит, застройка сменилась единым генеральным планом — не без моего влияния, разумеется, еще до прихода степняков в одной из бесед с Игуменом свои взгляды на строительство городов и деревенек излагал. Широкие, ровные улицы, связанные собой переулочками. Прорытые вдоль улиц канавки до речки. На перекрестках — большие общественные колодцы, а еще в посаде завелась собственная центральная площадь перед добротной каменной церковью, пришедшей на смену сожженной степняками деревянной.
— Красота! — оценил Силуан, глядя на церквушку с очевидной завистью: ему в бытность свою простым попом о такой приходилось лишь скромно молиться.
— Благостно, — согласился я с ним.
— Надо бы Москву перестроить, — задумался о большом Государь.
И правильно. В копеечку и человеко-часы большая перестройка влетит, но сейчас Русь может себе это позволить. Та рыхлая, раскинувшаяся на десятки верст во все стороны, с хрен пойми как налепленными домиками «большая деревня» на титул столицы оплота Истинной Веры ну никак не тянет. Кроме того, не только в красоте и статусе дело — на долгой дистанции широкие прямые улицы, «санитарные каналы», большие колодцы и прочее не один и не два раза помогут минимизировать последствия эпидемий и пожаров. И это я еще молчу о тех секундах, которые ныне тратят хозяева телег чтобы просто разъехаться в узком переулке. Умножаем их на миллионы телег, которые после перестройки будут ехать быстрее, и получаем умопомрачительную выгоду. И так — везде и всегда: крохотная, поначалу как будто и не шибко нужная мелочь за десятки и сотни лет превращается в грандиозный прирост производительности. Нужна, ох нужна Москве реновация!