Кондитер Ивана Грозного 3 (СИ)
Я уже неплохо поднаторел в диспутах со всеми подряд, поэтому избежал главного — фразы «вы не правы» в том или ином виде. Сказанешь это — всё, жди беды, потому что за каждым заблуждением в этом мире стоит исполинский массив наработок предков, которые, как известно, умищи были не нам, сирым, чета. Только «возможно, мы попросту неправильно поняли» — и Библию, и ее толкования.
Вторая мощная перекладина «костыля» — «Человек не начало, а ВЕНЕЦ творения». То есть Господь очень долго практиковался на существах попроще, «стирая» неугодные результаты и начиная заново. Третья «перекладинка» — Господь создал мир не ради человека, а ради Своей воли.
Уже без меня духовенство в бурном мыслительном потоке дошло до тезиса о том, что Адам и Ева — не первые «венцы», а самые так сказать удачные, ибо обладают разумом, свободой воли, и, как следствие — вынуждены нести ответственность за проявления первого и второго.
Самой сильной частью новой концепции (среди зимовки уже до этого батюшки «договорились») стало следующее — Райский сад вне тления и счета лет. Пока человек там прохлаждался, мир жил своей жизнью. Для простоты: человек не старел, а мир старел, и процесс сей мог занять сколько угодно «бренного» времени.
Такие большие придумки во главе с практическим ноу-хау «считать дату начала не от сотворения, а от Изгнания» просто не могла спокойно дождаться нашего возвращения, а потому в Москву полноводной рекой уходили письма, чтобы тамошние иерархи тоже себе голову поломали.
А еще мой «костыль» содержал то, что человеческой природе слаще меда: хтоничный ужас от осознания того, в каком чудовищном (в прямом смысле — населенном чудовищами!) мире пришлось жить человечеству после Изгнания. Я-то знаю, что условный палеолит уже плюс-минус похож был, с поправкой на мегафауну, но другие-то нет: в их глазах те же трилобиты, динозавры (мы челюсть чью-то нашли огромную, в нее четыре человека спокойно помещалось) и прочие страшилы жили бок о бок с Адамом, Евой и его потомками. Смешно — жуть, но именно эта, далекая от пасторали, ужасающая картина основным подтверждением моей правоты и послужила: вот это Изгнание так Изгнание!
Глава 24
Второй раз в Москву за три года здесь еду, и второй раз родная природа радует душу зеленью, пением птиц, запахами жизни, а тело — ласковым солнышком и теплым, совсем уже летним, ветерком.
Сейчас, глядя на тот самый ручей, возле которого я так необычно пришел в нового себя, я улыбался и прикидывал разницу между собой тогдашним и той стадией, на которой нынче находится проект «Гелий Далматович Палеолог». Было — напуганный, побитый, окровавленный и в целом нафиг никому особо не нужный «сирота» с будущим, прячущимся в кровавом тумане.
Стало — один из топовых бояр на Руси, любимый родич Государя, землевладелец со вполне себе приличными угодьями (мне и на Кубани, как и всем боярам да помещикам, Царь землицы нехилый такой надел нарезал, из-за дальности тех краев рулить там будет управляющий, которому я оставил генеральный план и посул как можно скорее прислать переселенцев (вторую волну, там немножко людей уже есть), утварь и ревизоров.
Назвать такой карьерный рост «неплохим» язык не поворачивается — это натуральный взлет ракеты! Первые шаги всегда самые сложные, но и дают больше всего, поэтому дальше таких прорывов ждать не приходится: буду себе потихоньку жить, работать, да добра наживать, дабы и самому хлеб маслом потолще мазать, и люди мои на ногах крепко стояли, и сама Русь через меня крепла да хорошела.
— Благостно, — признался я сидящему на травке рядом со мной Силуану.
— Ле-е-епо, — согласился со мной впитывающий солнышко заросшим, загорелым и обветренным, но радостным лицом духовник. — Покуда по чужбине бродили, и душа не на месте была, — дополнил ответ. — А ныне покойно-то как, Господи! — умудрился потянуться и перекреститься одновременно. — До дому рукою подать!
— Рукой подать, — с улыбкой кивнул я.
Затянулась прогулочка наша. Даже я от нее устал, притом что путешествовал с максимально доступным комфортом, а, например, рядовой стрелец, который большую часть пути на своих двоих проделал? Брр, даже представлять не хочу.
— Надо бы к батюшке игумену в гости заглянуть, уважить, — подсказал Силуан.
— А все вместе едем, с Государем, — ответил я. — Интересно поглядеть, как там нынче.
— А чего «там»? — пожал плечами Силуан. — Степняки пришли да ушли, а монастырь стоял, стоит и стоять будет.
— Добро, — оценил я пассаж.
Жизнь — штука упрямая, ежели завелась где, покуда землица не оскудеет там сидеть и станет.
— Твоими заботами, Государь, аки сыр в масле катаемся — весь поход жрали от пуза, дрыхли без продыху, да за оное еще и награду Ты в щедрости своей положил, — донесся из стоящего на полянке позади нас Государева шатра.
Иван Васильевич изволит потратить весь день на самое бесполезное для Царя время: личные разговоры с землекопами да сборщика сырья для пороха. Короля играет свита — мы с другими «избранниками» пошептались, и велели инструктировать всех «ходоков»: не надо портить Царю настроение.
Мужики этим не прогадали — помимо стимулирующего доверие к нам рублика в руку каждому обламываются Высочайшие подарки. Порой — вызывающие у меня чисто культурно-исторические порывы принудительно выкупать условный золотой французский медальон двенадцатого века.
Нельзя, и получится чемодан без ручки: в музей не выставишь, на кого-нибудь не наденешь и вообще риск: узнает Иван Васильевич свой подарок да осерчает. Велел мужикам записывать имена и места жительства — пусть владеют, но приглядеть за «фамильной ценностью» надо.
Короче — щедро одаривает Царь социальные низы, и все сборщики заканчивают поход богатыми людьми. Часть уже растворилась в восточной части Руси, вернувшись в родные поместья, деревни и города. Ничем, впрочем, не отличаясь от других «походников» — мельчает на глазах даже дружина Малая, чего уж про ползущую в паре недель от нас армию в целом говорить? Феодализм — кончилась кампания, с ней закончился долг перед сюзереном, и можно с головой погрузиться в личные дела.
Посевную пропустили — многие от этого натурально трясутся, не веря в своих людей. Зря трясутся, полагаю — крестьянин не только на помещика пашет, но и на себе: пословица «что посеешь, то и пожнешь» сейчас исчерпывающе описывает жизнь основной массы людей.
За свой домен я спокоен — Клим и остальные знают, что хозяин вот-вот нагрянет, поэтому совсем уж откровенно втирать очки не станут. Супруга, опять же, у них над душою стоит. Жду не дождусь увидеть «Греческую слободку 2» — она уже сейчас, судя по письмам, представляет собой колоссальную машину, каждый день жадно всасывающую десятки мастеровых людей.
Ныне там снова одна большая стройка — нужно куда-то селить моих «трофейных» мастеровых, бараков требуется не меньше трех десятков, и это не отменяя «рабочего» вливания поселенцев и рабочей силы.
А Русь тем временем ликовала — мы шли по деревням, крепостицам и городкам, и всюду нас встречали радостный люд, хлеб-соль от старост и лучших людей округи и благостный, придающий бодрости духа колокольный звон. Многие только сейчас поняли, что все ими слышанное — не слухи, а новости, поэтому радость их была свежа и приятна. Еще бы не радоваться — налоги Царь отменил, пошлины срезал, да еще и лично проехался по улице, через специальных слуг раздавая подарки — в основном золотые монеты. Как бы не прирезали одаренных за это в темном углу…
Из норы в обрывистом, поросшем ивняком береге реки выбралась тощая, не успевшая отожраться после зимы выдра, потерла лапками согретый солнышком живот, нырнула и с деловитым фырканьем поплыла вверх по течению.
— Пусть живет зверушка, — попросил я не стрелять взявшего наизготовку лук Гришку.
Надоела смерть.
* * *Иван Васильевич смеялся. Даже не так — он ржал. До слез, до икоты, до хватания руками сжимаемого спазмами живота. Обидно — так он за все время нашего знакомства не ржал, несмотря на все мои анекдоты и саму жизнь вокруг нас, которая за время похода не раз и не два подкидывала нам смешные до колик зрелища и курьезы. Причина смеха Государя — полученное им письмо с упреками от самого Императора Священной Римской Империи.