Небо в кармане 5 (СИ)
Резко встаю, компаньон от неожиданности слегка отшатывается. Хмыкаю:
— Хорошо, я всё понял. Пошли со мной к начальнику. Уговоришь Александра Матвеевича отпустить меня в Москву на несколько дней, значит, тебе повезло. Если же нет, то ждать придётся до окончания войны.
— Да как же так! — возмутился Второв. — Что значит «не повезло»? У меня же деньги какие в дело вложены! И теперь им без движения лежать? Нет, так дела не делаются.
Задумывается на секунду и вспыхивает неожиданным предложением:
— А если твоему начальнику занести? И побольше? Глядишь, и сладится дело. Только один пойду, без тебя. Так-то оно лучше будет. Коли уж не отпускают тебя на войну, так пусть со мной отпустят, всё равно ты пока без дела сидишь.
— Кому ты заносить собрался, Николай Александрович? Кованько? Полковнику? Не глупи, это тебе не московские чинуши. Нет, здесь лучше правду сказать. Глядишь, и войдёт в положение.
— У меня там деньги пропадают! — горячится Второв. — Прямо сквозь пальцы утекают. Рабочие простаивают, стройка замерла. Что же он, не человек, что ли? Ну да как скажешь, не стану заносить. Предлагаешь вместе пойти? А и пошли! Я не я буду, если не уговорю полковника…
* * *— Поручик, вы в своём уме? — после высказанной просьбы Второва начальник школы молчит почти минуту и, наконец-то, прерывает затянувшееся молчание. Лучше бы и дальше молчал.
С упрёком кошусь на компаньона, а тому хоть бы хны. Он же, шельмец, на меня все стрелки перевёл. Как только в кабинет вошли, так весь свой гонор и растерял.
— Господин полковник, войдите в положение, — промышленник чуть ли не слезами умывается. Фигляр. Но дело чётко знает, не смотря на лёгкую опаску при виде золотых полковничьих погон свою линию гнёт. — Нам и нужно-то всего несколько дней. Туда и обратно, и там день, не больше. Благое дело сделаете. Ведь не для себя, для Державы стараемся.
— В смысле для Державы? — не пропустил заключительную фразу Второва Александр Матвеевич. — Объяснитесь.
— Так ведь мы тоже самолёты делать будем. Уже и с заводом Лесснера договорились, они нам готовы первую партию моторов отгрузить. Станки установили, мастеров подобрали, а электричество подвести не можем. Николаю Дмитриевичу самолично разбираться требуется, указания инженеру дать, — Второв сама искренность. И, главное, ни слова не соврал, всё правильно.
Про моторы я ему наводку дал, мол, через моего хорошего знакомого господина Луцкого этот вопрос запросто можно решить. Второв и решил, сумел договор заключить. И вовремя сумел, буквально за несколько дней до начала военных действий. Сейчас бы у него ничего не получилось, в частные руки подобную продукцию никто не отдаст. И ещё непонятно, в силе ли останется наш договор или в одностороннем порядке будет пересмотрен. Война, не хрен собачий.
Кованько откидывается в кресле, задумывается, легонько барабанит пальцами по столешнице, это у него вроде любимой привычки, как задумывается, так и принимается по какой-нибудь поверхности кончиками пальцев постукивать. Легонько, еле слышно.
Мы с Второвым замерли, почуяли, что полковник сейчас очень непростое решение принимает. С одной стороны делать мне в школе пока нечего, запас по времени около недели точно есть и отпустить меня вроде бы как и можно. Успею до начала занятий обернуться. Но с другой стороны приказ его величества — никого никуда из расположений не выпускать! А уж меня-то…
— Господин Второв, прошу вас, выйдите, — полковник прикрывает глаза, медленно и тяжело, как будто на плечах неподъёмный груз держит, поднимается с кресла. — Нам с его светлостью téte a téte переговорить нужно.
Николай Александрович замирает, неверящим взглядом смотрит на полковника, потом вскакивает и торопливо идёт к двери:
— Да-да, конечно, ваше превосходительство.
Аккуратно прикрывает дверь и в последний момент успевает бросить в мою сторону предостерегающий взгляд. Опасается, что лишнее брякну. Уже знает, что вся эта ситуация с запретами мне как красная тряпка для быка.
— Николай Дмитриевич, — тихо произносит полковник после того, как дверь плотно закрылась и смотрит прямо на меня. — Вы понимаете, что просите?
— Конечно, — не отвожу глаз в сторону.
— Нет, не понимаете, — качает он головой и поясняет. — Вы предлагаете мне нарушить приказ, данный мне его величеством и отпустить вас из расположения части в кратковременный отпуск. Вот что вы предлагаете. И это в тот момент, когда все отпуска вообще запрещены.
— Так я не в отпуск, — так же тихо отвечаю. — Я же для дела. И не предлагаю вам ничего нарушать. Просто вы не станете поднимать тревогу, если меня несколько дней на утреннем построении не окажется. Ведь и раньше подобное частенько случалось, не так ли?
— Раньше войны не было и прямого приказа тоже, — сердится полковник.
— Но вы же понимаете, что это несправедливо? — теперь уже я начинаю так же сердиться. — Почему всем офицерам можно покидать расположение Школы, а меня даже за ворота не выпускают? Словно я арестант какой или преступник. И вы, Александр Матвеевич, прекрасно знаете, где собака порылась.
— Это вы кого с собакой сравниваете? — полковник просто опешил. — Вы в своём уме?
— Да я-то в своём, — машу рукой. — Отставку не дают, за ворота не выпускают, а у меня дело стоит. И времени-то мне нужно всего ничего, за три дня обернусь. Всё равно у себя дома безвылазно сижу. Да никто и не заметит моего отсутствия.
— Не успеете за три, — отворачивается в сторону Кованько. Молчит секунд двадцать, потом выпрямляется и смотрит на меня строгим командирским взглядом.
Вытягиваюсь. Понимаю, что начальник принял решение. Какое? Вот сейчас и узнаю.
— Господин поручик, приказываю вам на закреплённом за вами самолёте выполнить задание по рекогносцировке местности в районе Тосно и Великого Новгорода, — полковник внимательно смотрит на меня и добавляет. — Для поиска полигона, подходящего Школе для практических бомбометаний. С собой на вылет приказываю взять авиационного наблюдателя. Приказ понятен?
— Так точно! — как не стараюсь сдерживаться, но предательская улыбка всё-таки наползает на моё лицо.
— Вылететь приказываю немедленно! Срок выполнения два дня, — Александр Матвеевич отворачивается в сторону, кривится и ещё раз повторяет. — Чтоб через двое суток был здесь. Как штык.
— Слушаюсь, — стираю улыбку с лица. — Разрешите выполнять?
— Выполняйте, — Кованько внимательно провожает меня глазами и уже у самых дверей останавливает тихим предостережением. — Лишнего там не болтайте, Николай Дмитриевич.
Ничего не говорю, киваю только. Уже протягиваю руку к двери, но Кованько останавливает и как-то по-отечески, что ли, напутствует:
— Удачи вам. И самолёт берите тот, что на лыжах. У нас-то снег ещё не сошёл…
* * *Второву прямо у себя дома предлагаю свой демисезонный комбинезон. Вдобавок выкладываю шерстяной свитер, шарф, маску и рукавицы. На ноги валенки. Ещё одних унтов у меня нет. Переодеваемся быстро, торопимся.
И выдвигаемся на пятачок. Оттуда нас подхватывает дежурный грузовичок и отвозит на аэродром, прямо к моему ангару. Механик уже ждёт, насколько я знаю, указание начальника школы ему должны были передать. Значит, и самолёт должны были выкатить на рулёжку и расчехлить. Ну и, само собой, мотор прогреть.
Кованько мог бы не напоминать про лыжи, они у нас все такие. Первый выпуск программу долётывал зимой, а по снегу на колёсах не покатаешься. Пусть даже и по укатанному.
Останавливаемся, не доезжая метров двадцати до самолёта. Грузовичок тормозит, несколько метров проходит юзом и наконец-то окончательно останавливается.
Кузов у грузовичка тентованный, поэтому выпрыгиваю через задний борт, и войлочные подошвы унтов практически бесшумно ударяются о снег. Помогаю приземлиться Второву. В отличие от меня прыгать он не рискует, к моей одежде не привык, да и размерами она несколько меньше, поэтому Николай Александрович тяжело переваливается через борт на животе и съезжает вниз, где я его и подхватываю.