Колдун. Трилогия
Конвоиры, все это время тщательно наблюдавшие за работой мастера, не прекращали трепаться. То и дело что-то спрашивали у самого кузнеца, на что тот отвечал одобрительным рычанием или просто кивая головой в знак согласия. Язык конвоиров был грубый и мне совершенно не знакомый. Даже тот факт, что я ожидал услышать в нем выразительность и резкость знакомого мне когда-то по школьной программе немецкого языка, не оправдался. Ни слова, ни интонации не напоминали современный язык.
После посещения кузнеца конвоиры немного расслабились. Трое куда-то отдалились и теперь наблюдали за нами издалека, а оставшиеся спрятали оружие и теперь просто толкали нас в спины, указывая направление. Под пристальным наблюдением подвели к большому котлу полевой кухни. В котле булькало какое-то невообразимо густое месиво, из которого для нас зачерпнули по порции деревянными мисками. В довесок к этой бурде нам выдали по сухой горбушке хлеба. Помня о гигиене в подобных местах и о качестве приготовленной пищи в походных условиях, я благоразумно отставил миску и положил рядом кусок хлеба. Савелий, намеревавшийся было с удовольствием навернуть предложенный ужин, также последовал моему примеру и отказался от пищи. Такой явный протест не вызвал у охраны ни раздражения, ни праведного гнева. Они просто рассмеялись и совершенно бесцеремонно поволокли нас дальше к пристройке у деревянной часовни, которую, надо полагать, воздвигли одной из первых. Там, в этой пристройке с одной маленькой отдушиной под самой крышей, нас и бросили. Снаружи гулко ширкнул тяжелый дубовый засов, и похоже, что дверь еще подперли поленом, для пущей надежности.
— Что скажешь, Савелий? — обратился я к стрелку, осматриваясь в тусклом помещении.
— Верст двадцать на северо-восток мимо просек, там вдоль озера. После дорога весьма приметная, но можно срезать через лес, если без коней пойдем…
— Ты молодец, нянька. Что дорогу запомнил — хорошо. Но наперво надо решить, как освободиться.
— У меня это, осколочная с собой и два ножа на спине под рубахой.
— Я три метательных дротика в рукаве припрятал, да и комплект выживания немцы не отобрали.
— Ну так, стало быть, к полуночи цепи собьем да в ночь уйдем. Эх, нам бы оружие воротить, — размечтался Савелий.
— Нет, не сегодня. Эту ночь за нами бдеть будут особо, как прошлую, хоть мы и под запором, а все равно стражника хоть одного да оставят.
— Про рыцарей всякая молва ходит, сказывают, что они пленным ноздри рвать ради забавы большие мастера. А норов показать — так и язык отсекут или глаза выжгут.
Подойдя к стене, я встал на стоящую рядом скамью и стал осматривать лагерь в узкую щель отдушины.
— А ты забыл, Савелий, какие про меня слухи ходили, пока ты сам в стрелки не подался?
— Да лучше уж за князя-колдуна голову сложить, чем на боярина пупок надрывать. Им, кровопийцам, все мало, три шкуры драли, дворы обирали. А уж когда на службу согласился, так и узнал, что врут все слухи, напраслину наводят.
— Вот-вот, друг мой. А слухи эти я сам и выдумывал. Но что касается немцев, то проверять на собственной шкуре их методы убеждения нет никакого желания. Осмотримся, сделаем вид, что смирились, и тогда подумаем, как двинуться восвояси. Не так, черт возьми, я планировал провести предстоящее лето. И до рыцарей ливонских, и бояр новгородских нет мне никакого дела, пусть хоть глотки перегрызут друг другу.
Сняв с пояса комплект выживания, я стал разбирать содержимое. Часть аптечки сразу вернул назад в подсумок. Перевязочный материал, настойки, мази, обезболивающий порошок — все это пока, да и в дальнейшем, даст бог, не пригодится. А вот щипцы для ремонта оружия, надфиль и свеча, сейчас в самый раз будут. Комплект инструмента был универсальный, достаточно тяжелый, выполненный из очень прочной стали. В обеих рукоятках щипцов на пример швейцарского ножа были спрятаны пилки, ножи, крючки, шила. Я спокойно зажег свечку от зажигалки, удобно устроился на лавке и стал обдирать наплывы на клепках. Много времени эта процедура не заняла. Металл был настолько мягкий и некачественный, что освободиться от цепей оказалось делом на полчаса. Я сделал так, что кандалы все еще держались на руках и ногах, но стоило их немного потянуть или сильно стукнуть, как железные кольца тут же слетали. Пока я возился со своими заклепками, Савелий отстегнул от пояса фляжку с крепким спиртовым настоем, разлил по крохотным серебряным чаркам, спрятанным в крышке. Из закуски у нас были только четыре гороховых брикета да горстка вяленого мяса. Все это входило в комплект выживания каждого стрелка.
Быть может, Савелий был и неплохой стрелок, заслуживший свои серебряные нашивки, но вот с щипцами обращался неумело. Пришлось мне самому заняться его клепками, ободрав их ровно на столько, чтобы цепи, так же как у меня, еле держались. Теоретически после этого мы могли бежать в любой момент.
После первого глотка травяной настойки мне тут же полегчало. Тело расслабилось, мысли стали более конкретными и связными. Слетела ненужная суетливая шелуха, какая-то неопределенная тревога, чувство дискомфорта. Напротив, я даже стал получать удовольствие от такой нелепой ситуации, чувствуя, что до сих пор контролирую все происходящие события. Предательство Яшки меня сейчас не беспокоило. И Скосарь, и Ольга с братьями сейчас уже рвут и мечут, требуя объяснений и снаряжая поиск. Они того Яшку из-под земли достанут, прежде чем я до него доберусь. Так что денег, полученных за мою голову, он потратить явно не успеет.
— Скоро сюда прибудет командор ордена с епископом, чтобы допросить тебя и судить, — разоткровенничался Дитрих Инсбрукский, пригласив меня утром к себе в шатер.
Правду сказать, утро у рыцарей этого лагеря начиналось за полдень, так что я воспринял его угощение как обед.
— Судить меня? За что же, позволь узнать?
— За колдовство, за ересь, за поругание святой церкви. За злые чары, которыми заклял войско на Чудском озере руками своего ученика Александра. Твоя казнь будет менее мучительной, если ты отдашь свой гримуар и признаешься в совершении тяжких грехов, чем выкажешь покаяние.
— Ах вот даже как! Ты, железный дровосек, хоть краем своего опухшего мозга понимаешь, что ничто не мешает мне вызвать сотню демонов, наслать на вас язвы и дождь из горящей серы без всякого гримуара?
— Ты на святой земле, колдун! — хрипел захмелевший Дитрих, корча злобные гримасы. — Твои чары здесь бессильны!
— То-то у меня пятки чешутся! А это, оказывается, все от святой земли. А я думал, грибок одолел или взопрели от сырости здешней.
Громыхая цепями, я потянулся к деревянной кружке, стоящей передо мной на столе. В кружке плескалась мутноватая бурая жидкость, подслащенная медом брага, которой постеснялись бы поить даже узников моего подземелья в былой Змеигорке. Демонстративно вылив брагу на землю, я наполнил кружку из собственной фляги.
— У меня к тебе другое предложение, Дитрих — железный дровосек. Ты сейчас же снимаешь с меня цепи, отдаешь мне мое оружие, моего стрелка и лошадей, и я отправлюсь обратно с твоими извинениями. В противном случае я не гарантирую безопасность всему этому стойбищу. Ни тебе лично, ни всем прочим во главе хоть с папой римским, хоть с Мухамедом и дюжиной сарацин. Я вас всех гарантированно втопчу в эту святую землю, а тебя, петух Инсбрукский, задушу вот этими самыми цепями.
— Дерзок ты, князь-колдун, — ответил рыцарь без толики возмущения, — да только не прикоснуться тебе, неверный, ко мне и моим доспехам. Я получил святое крещение в Иордане, благословение самого магистра…
— Ты молодой, — перебил я Дитриха, — сильный, буйный. Тебе бы еще жить да жить, но нет, не сидится тебе дураку на месте. Лезешь в чужие земли со своим уставом, со своим фанатизмом. Мало ваша братия огребла в святой земле?
— Мы спасаем заблудшие души от власти языческих идолов! Наша миссия священна!
— А по ходу дела еще и подгребаете их земли, их богатство. Вон ордынцы, уважаю этих ребят! Ничего не декламируют, просто грабят и спасибо не говорят. У них нет лживых масок на лицах, у них нет высшей цели, просто берут, что хочется, и не спрашивают. Они не врут ни себе, ни мне. Вот и драться с ними одно удовольствие. А вы! Ведь убьют вас, дурней, не за грош и не за праведные ваши речи, не за истинную веру, а за то, что приперлись незваными.