Когда она искушает (ЛП)

Он затаскивает меня в свою спальню и запирает дверь. Когда он отпускает мою руку, я вжимаюсь в стену.
— Ты меня пугаешь, — признаюсь я. — Скажи мне, что происходит.
Джорджио останавливается в центре комнаты, его широкая грудь вздымается и опускается от ровного дыхания.
Он проводит пальцами по волосам и говорит: — Этот домик раньше принадлежал хозяину. Моя мать жила там, когда была еще девочкой.
  
Я жду продолжения, сердце стучит о ребра.
Подойдя к окну, он сцепил руки за спиной. — Когда я был ребенком, она всегда говорила мне, что здесь она была счастливее всего. Моя мать жалела, что оставила семью и уехала в Неаполь. Она вышла замуж за моего отца через год после приезда в город, еще через год родила меня, и следующие полтора десятка лет страдала от страшной депрессии из-за того, что с ней произошло.
— Что случилось?
— Мое первое воспоминание о маме — это то, как она плакала, укачивая меня во сне. Она очень много плакала в моем детстве. Мой отец ненавидел, когда она делала это при нем, поэтому она сдерживала слезы, пока мы не оставались одни.
Мой вопрос остается без ответа, но я не решаюсь его прервать. Слова капают из него медленно, как будто ему приходится работать над каждым из них.
— Она покончила с собой, когда мне было пятнадцать. Повесилась в своей спальне, пока мой отец развозил вещи по району. Я нашел ее в таком виде, когда вернулся домой из школы. В то утро я понял, что ей нездоровится, и попросил отца подождать дома до моего возвращения, чтобы за ней кто-нибудь присмотрел, но он не стал этого делать. Он ушел, и она покончила с жизнью.
Я закрываю рот рукой. — Боже мой.
Джорджио качает головой. — Она никогда не винила меня ни в чем, и в каком-то смысле, я думаю, она любила меня, но это была такая любовь, которая в конце концов разорвала ее на части.
Его голос становится хрупким.
Я отталкиваюсь от стены и делаю несколько неуверенных шагов к нему. — Джорджио, я не понимаю. За что тебя винить?
Когда он не отвечает, я придвигаюсь ближе и обхватываю его за талию. Я думаю, что он может оттолкнуть меня, но вместо этого через мгновение он опускает одну из своих рук и кладет ладонь поверх моей. Ткань его рубашки задевает мои губы, и до моего носа доносится его знакомый запах. Я еще глубже прижимаюсь к нему.
— Ее жестоко изнасиловали.
Мои глаза расширяются от ужаса. — Кто?
— Сэл.
Он поворачивается, и это движение заставляет меня опустить руки и сделать шаг назад. Позднее полуденное солнце проникает в комнату из-за его спины, оставляя его лицо в тени.
— Ей было девятнадцать, когда это случилось. Она так и не смогла полностью оправиться. Мой отец знал, что она нездорова, но ему было все равно. Он много лет говорил ей, когда она была в самом низу, что ей нужно жить дальше. Что это случилось со многими женщинами, их друзьями. Посмотри на них, — говорил он. У них все хорошо. Почему ты не в порядке?
Его лицо становится гримасой. Я понимаю, что Джорджио ненавидит своего отца. Возможно, так же сильно, как он ненавидит Сэла.
— Я перевез ее тело сюда после того, как купил замок, — говорит он мрачным голосом. — Сначала ее похоронили на кладбище в Неаполе. Участок рядом с ней принадлежит моему отцу. Я не мог смириться с мыслью, что когда-нибудь он будет лежать рядом с ней, поэтому я подкупил человека, чтобы он выкопал гроб, и тайно привез его сюда. Я хотел, чтобы она покоилась в том месте, которое она всегда считала своим домом.
— Нет хорошего способа сказать об этом, Мартина, поэтому я буду откровенен. Я не очень хорошо справился с этим… С ее переездом сюда. Я… потерял ее в том коттедже. Я был так зол. Мне хотелось уничтожить все, что попадалось мне на глаза. Мне было стыдно за то, кем я был, и за ту боль, которую я принес ей.
Мой лоб сморщился. Какую боль? Похоже, Джорджио был единственным, кто заботился о ней.
— Но…
— Я уже сказал тебе, что виню Сэла в ее смерти, но на самом деле… я виноват в этом не меньше. — Он проводит ладонью по губам. — Моя мать никогда не рассказывала мне подробностей, но… — Он делает резкий вдох через нос. — Судя по некоторым ее словам, я знаю, что изнасилование было жестоким и ужасным. После этого ей пришлось лечь в больницу. Через несколько недель она узнала, что беременна.
Мое сердце замирает, и возникает ощущение стремительного падения.
— Что она сделала?
Он делает медленный, глубокий вдох, а затем поднимает свои измученные глаза, чтобы встретиться с моими. — Она сохранила его. Ты видишь результат.
У меня сводит живот, когда до меня доходит весь ужас того, что он только что рассказал.
— Сэл… — Я заставляю себя произнести эти слова, чтобы не пересохло в горле.
Джорджио смотрит в пол, его кожа становится бледной. — Мой биологический отец.
Я открываю рот, но слов нет. Нет слов, чтобы выразить хотя бы часть того, что я чувствую.
Я застыла, приклеившись к земле, когда Джорджио одарил меня горькой улыбкой. — Теперь ты знаешь правду о том, кто я такой. Для моей матери я был проклятием. Ходячим, дышащим напоминанием о самом худшем, что когда-либо с ней случалось.
Кусочки встают на свои места. Слова на стенах… Он винит себя в том, что произошло.
— То, что ей удалось продержаться пятнадцать лет, — просто чудо, — говорит Джорджио, проводя ладонью по затылку. — После случившегося Нино, подонок, которого я называю своим отцом, не сделал ничего, чтобы помочь моей матери добиться справедливости. Вместо этого он принял взятку от Сэла. Он обещал молчать в обмен на повышение. Мы жили на территории альянса Секондильяно, но по соседству находился перекресток, контролируемый Казалези. Нино — тщеславный человек, Мартина, и его тщеславие делало его бесполезным. Он держал крошечную сигаретную лавку, едва сводя концы с концами, и всей душой ненавидел это низменное занятие. Когда Сэл предложил ему сделать подводную лодку для Казалези, ничто не могло заставить Нино отказаться. Даже осознание того, что его жена носит чужого ребенка, не могло заставить Нино отказаться. После моего рождения он притворялся, что я его, но моя мать рассказала мне правду, когда мне было десять лет. Долгие годы я спрашивал ее, почему она смотрит на меня так…, — он прерывается и поджимает губы.
Я вдавливаю ногти в ладони. — Как?
— Как будто она смотрит на незнакомца, а не на своего сына. Я ловил ее на этом каждые несколько дней, и это меня пугало. Я говорил ей, что она опять так делает, и она обычно отмахивалась. Однажды я разозлил ее, и она сказала, что никогда не хотела меня. Что мой отец на самом деле не был моим отцом, а тот, кто был, был злым человеком. И что я могу стать таким же, как он.
Мое зрение затуманивается. — Она не должна была говорить такие вещи, даже когда ей было больно. Ты был еще ребенком.
Он отмахнулся от моих слов взмахом руки. — Моя мать не была идеальной, но я любил ее. Узнав правду, я не изменил этого. Если и изменило, то заставило меня еще больше уважать ее за ту жертву, которую она принесла, сохранив меня. Она не дожила до того момента, когда Сал получил по заслугам, но когда я нашел ее холодное, безжизненное тело, я пообещал ей, что отомщу за нее.
Теперь все имеет смысл. — Вот почему ты поддерживаешь Дема. Ты хочешь принять участие в уничтожении Сэла.
Он отводит взгляд. — Да.
— А Дем знает, что Сэл — твой отец?
— Нет. Никто из Казалези не знает.
— Но ведь именно поэтому Сэл продал тебя, не так ли?
Джорджио насмехается. — Он, конечно, не руководствовался какими-то семейными чувствами. У Сэла много бастардов, разбросанных по Неаполю. Я был молодым хакером, работавшим на Альянс Секондильяно, и помог Альянсу провернуть сделку, в которой участвовали и люди Сэла. Мои навыки привлекли внимание Сэла, и ему не потребовалось много времени, чтобы понять, кто я такой. Когда Сэл сказал моему старому капо, что я его сын, капо счел меня скомпрометированным. Он бы, наверное, убил меня, если бы Сэл не дал понять, что рад забрать меня из его рук. Десять тысяч евро и медик — вот что Сэл дал ему в обмен. У меня не было выбора в этом вопросе. Я должен был принять своего нового босса, если хотел сохранить свою жизнь. И я согласился. Я долгое время делал убедительное лицо, но не было дня, чтобы я не проклинал существование этого человека.