Это все монтаж

Скорее всего, ее спасет тот факт, что Грейс-Энн настолько скучная, что от нее мухи мрут. (Доказательством этому служит тот факт, что за ужином Рикки немного перебрала вина и задремала, пока Грейс-Энн что-то рассказывала, а Маркус счел это очаровательным, а не абсурдным. Хотя мне все еще кажется, что он оставил Рикки ради меня.) Не думаю, что, когда шоу выйдет в эфир, Грейс-Энн удостоится больше пятнадцати минут экранного времени, пока складывается финальная семерка. Камеры любят Рикки, да и продюсеры тоже.
  
По крайней мере, так мне сказала Шарлотта.
Она заходила ко мне чуть раньше, просто проведать. От этого «проведать» у меня волосы дыбом встали: я будто знала, что у нее есть какие-то скрытые мотивы (я всегда подозревала их наличие), но не понимала, какие именно.
– Есть какая-то неизбежность во всех отношения здесь, не думаешь? – сказала я ей.
Она сидела напротив меня, на кровати Рикки, и в ответ на мои слова наклонила голову – не скептически, а с искренним любопытством.
– В смысле?
– И ты, и я, и все остальные прекрасно понимают, что Маркус никогда не женится на Рикки. Это очевидно. И давай начистоту: я знала, что Шейлин выберет Бентли в прошлом сезоне. Я знаю, что и вы это знали. Но вы все равно внушаете нам всем, что Маркус влюблен в каждую из нас, даже если в глубине души мы знаем, что это не так, – это не важно. Важна история, которую мы для себя сочиняем и в которую нам хочется верить. Вы только предоставляете нам возможность.
Шарлотта ласково улыбнулась.
– И во что же тебе хочется верить, Жак?
В то, что я не полное ничтожество, подумала я. Но вслух сказала другое:
– Я хочу верить в сказки. Поэтому и пишу о любви. Мне не хватает той детали в мозгу, от которой хочется стать героиней любовной истории, поэтому я их сочиняю и надеюсь отыскать себя.
– Пожалуй, что так, – немного подумав, сказала Шарлотта.
Она заметила, что в последнем аэропорту я купила пять новых книг (Мхаири Макфарлейн, Бору Чон, Робинн Ли, Кайли Рид и Эдриэнн Бродер), но не попыталась их у меня конфисковать, за что я осталась ей благодарна. Может, она подобрела от своей беременности.
Сейчас я читаю одну из этих книг – ту, которую, судя по аннотации, восторженно рекомендовала писательница, с которой я периодически сталкивалась в литературной тусовке Нью-Йорка. Она так и не запомнила мое имя, сколько бы раз мы ни встречались. Таков был мой трагический изъян: я недостаточно успешная и недостаточно симпатичная в общении.
Я заметила, что Генри утащил Аалию и Кендалл на междусобойчик, поэтому знала, что его не было на свидании втроем. Я стала понимать, что в этом сезоне продюсеры, казалось, стараются держать Генри и Маркуса как можно дальше друг от друга, что на самом деле было не лишено смысла. Интересно, не был ли Маркус истинной причиной, по которой Генри не хотел возвращаться на «Единственную» в этом сезоне? У него явно нет никаких проблем со всеми остальными мерзостями, которые он делает день за днем.
Что же такое сделал Маркус, что так задело тонкую душевную натуру Генри?
У меня есть бокал вина и уйма пустого времени. Иду в ванную, наношу на лицо маску и по пути обратно к кровати замечаю кое-что на углу тумбы, где обычно должен бы стоять телевизор, если бы его не изъяли из номера до нашего прибытия. Это папка, и лежит она подозрительно далеко от края.
Мне знакома эта папка. Шарлотта держала ее в руках, когда зашла ко мне в комнату. Я настороженно поднимаю ее и читаю, что написано на обложке.
«Единственная», сезон 32
Я прекрасно знаю: что бы я там ни прочитала, меня это не обрадует. Знаю, что от этого в глубине души буду себя ненавидеть, как когда отправляешь кому-то рассерженное электронное письмо, а потом с ужасом ждешь ответа. Но я все равно открываю папку.
Сначала идет расписание съемок, с пометками. Канкун. Париж. Сент-Этьен-Вале-Франсез. Перечеркнутые названия других отелей, домашние адреса, список арендных компаний. Чувство тревоги и неизбежности, когда я вижу адрес своих родителей, записанный, предположительно, неаккуратным почерком Шарлотты.
Следующий раздел – номера комнат всех участниц и продюсеров, а также съемочной группы, в большинстве своем остановившейся неподалеку, в отеле попроще.
А потом я дохожу до истинного содержания папки. Целые страницы информации о каждой участнице. Шарлотта тщательно прошлась через списки и отметила всех покинувших шоу жирными красными крестами. Листы бумаги с нашими короткими биографиями и небольшим фото в правом верхнем углу усыпаны нацарапанными ее рукой заметками на полях.
Кто-то другой, чей почерк отличается от почерка от Шарлотты, приписал зеленым маркером вверху страницы, даже до наших имен, прозвища для каждой из девочек. Я прихожу к выводу, что эти приписки были здесь с самого начала, потому что ими обозначены все, даже те, которых выгнали в первый же вечер (одна даже подписана как «ПУШЕЧНОЕ МЯСО»). Некоторые девочки претерпели трансформации: их прозвища были вычеркнуты и записаны по-новому. Кэди из «МАНИПУЛЯТОРШИ-ИНФЛЮЭНСЕРА» сделалась «ДУШОЙ И СЕРДЦЕМ» – вероятно, причина мне станет понятной через несколько месяцев, когда шоу выйдет в эфир. Рикки прошла через несколько изменений: из «ПЬЯНИЦЫ» в «ПЛАКСУ» и обратно в «ПЬЯНИЦУ».
А вот и я. Мой титул, очевидно, не изменился с первого вечера.
«СТЕРВА»
Я кручу это в голове, читаю наискосок, какие еще здесь пометки. Слишком много пьет. Это кажется слегка несправедливым, потому что здесь все пьют не просыхая, но допустим. Мелочная. Наверное. Как хотите. Завышенная самооценка. Черт, мать их. Дерьмо! Всю жизнь стараешься не обращать внимания на то, что о тебе думают, и вот, приплыли, называется. Вот так вот обо мне думают.
И все это в точности совпадает со всеми моими подозрениями на свой счет.
Только почему-то больше всего меня ошарашивает последний комментарий. Этого удара я не ожидала. Жак Мэттис считает себя особенной – так пусть чувствует, что она особенная.
И я узнаю этот почерк. Идеально круглые «о», так и не соединяющиеся «к». Прямо как на заметке, которую он написал мне тогда у бассейна.
Генри. Это его почерк.
Сама себя за это ненавижу, но чувствую, что на глаза у меня наворачиваются слезы. Резко захлопываю папку и швыряю ее через всю комнату, срываю с лица маску. Меня наполняет ярость. Я так зла, и мне так по-глупому больно. Я ни капельки не изменилась – все та же сучка, не умеющая общаться с людьми, и теперь миллион человек в миллионе домов возненавидят меня, и, знаете, что самое страшное? Я об этом даже не догадывалась.
Тоже мне, шанс начать заново.
Я должна была стать простой девчонкой – из тех, с которыми хотят переспать парни и с которыми хотят дружить другие девочки, – но так ею и не стала, как бы ни старалась. Я всегда оставалась тем человеком, который из кожи вон лезет, чтобы понравиться, и всех только бесит.
Я выхожу из комнаты – плевать, что дверь за мной захлопывается. Номера комнат выжжены в моем сознании наравне со всеми словами, написанными обо мне. Я у его двери, колочу в нее, и я не знаю, что я сделаю, кем стану, если он мне сейчас не откроет.
Генри открывает дверь. Я бросаюсь в слезы.
– Жак? – спрашивает он, потом хватает меня и затягивает в номер, закрывая за мной дверь на замок. – Что случилось? – спрашивает он.
Интересно, чего ему стоит сейчас сдержаться и не пойти искать ближайшего оператора?
Что ты обо мне думаешь? Спросила бы я, если бы могла говорить. Достойна ли я, чтобы меня любили?
  
Да нет, конечно. Никогда не была.
Запоздало отталкиваю от себя Генри, и он примирительно поднимает руки.
– Осмелюсь спросить: как ты нашла мой номер?
– Стерва, – говорю я, икая от глупых слез, – стерва! Вот кем я для вас всех была, с самого начала!
Генри широко распахивает глаза.
– Откуда ты…
– Ты даже не пытаешься отрицать! – кричу я. – На что я, черт возьми, подписалась? Кем я подписалась здесь быть?