Это все монтаж

Она знающе улыбается, и я чувствую, как угасает мой энтузиазм. Да.
Точно.
– Мне пора возвращаться на съемки, иначе будут проблемы, – говорю я.
– С богом, Жак! – говорит она и продолжает есть сэндвич.
– Жак, можно с тобой поговорить?
Поднимаю глаза. Я устроилась в углу патио, пью виски и валяюсь в одиночестве.
– Ладно тебе, – сказала мне Шарлотта, когда наткнулась на меня на том же месте, – выглядишь сейчас конченой сукой. Расслабься! Повеселись!
  
– Мне весело, – ответила я тогда, – я так веселюсь.
– Пойди нырни в бассейн. Можно даже без купальника. Что угодно, – умоляла она.
– Шарлотта, – сказала я, глядя ей в глаза, – прекрати. Просто дай мне побыть собой. Это все, что у меня в этом проклятом месте осталось.
Она вздохнула и оставила меня в покое.
Но что-то мне подсказывает, что Маркуса ко мне сейчас подослала именно она.
– Конечно, можно, – легко отвечаю я, но договорить не успеваю, когда он берет меня за руку, поднимает с лежака, переплетая наши пальцы, и ведет к съемочной зоне у кабаны. Я сажусь было рядом с ним на плетеном диванчике, но он нежно затягивает меня к себе на колени.
– Здравствуй, – говорит он.
– Привет, – шепчу я, подаваясь вперед и приникая к его губам. Он не дает мне оторваться и снова привлекает к себе, куда более напористо, его руки одновременно нежны и властны. Я понимаю намек, и мы целуемся, как будто пытаясь поглотить друг друга – уверена, от нас исходит чистая сексуальная химия.
Все это происходит, и я об этом думаю, и сразу понимаю, что Генри где-то рядом. Гадаю вновь и вновь, что же у него на уме.
Обо мне он не думает. Только в рамках увлекательного шоу. Он обо мне совсем не думает.
– Мне это было нужно, – говорит Маркус. Он отрывается от меня и гладит по волосам.
– Значит, соскучился по мне? – я прислоняюсь лбом к его лбу. Я этого хочу. Я могу этого хотеть.
Я этого хочу.
– И по всему, что ты собой представляешь, – шепчет он в ответ, и я снова ничего не могу с собой поделать и задумываюсь над его словами. Над тем, что они значат. Я – настоящая я. Мое тело, мое лицо. Та, кем я притворяюсь с ним?
Кто мог бы скучать по всему, что я собой представляю?
– Как тебе вечеринка? – спрашиваю я, сползая с его колен. Он все еще крепко меня обнимает.
– Я все спрашивал у продюсеров, куда ты пропала. Кажется, это огорчило других девочек.
Я смеюсь, хотя продюсеры не хуже меня знают, что это только больше разозлит других участниц.
– Вы в Чикаго тоже так отдыхаете? – спрашиваю я.
Он пожимает плечами.
– Да, иногда. Лето в Чикаго – лучшие три месяца в твоей жизни.
– Как думаешь, чем бы мы с тобой занимались?
– Покатались бы на лодке, – отвечает он, – потом – в Au Cheval – это бургерная, где нельзя забронировать стол.
– Значит, мы напились бы в соседнем баре, пока ждем столик?
– Именно так! – со смехом отвечает он. – Ты отлично туда впишешься, – он снова целует меня. Легко. – Что бы мы делали в Чарльстоне?
Я молчу с минуту, представляя себя там. Одинокую. Застрявшую. Не знающую, куда податься, как оттуда выбраться. Не знающую, куда податься, чтобы найти свое место.
– Все то же самое, наверное, – говорю я, – но восемь месяцев вместо трех.
Он смеется.
– Ай! Но туше.
– Твоя семья живет в Чикаго? – спрашиваю я, чтобы поскорее отвлечь его от своей жизни. Он рассказывает мне обо всем: о племянницах и племянниках, об ужинах, которые готовит его мама на День благодарения. Он так великолепно прост, так легко любит. Он все, чем я должна быть.
Все, чем я хочу быть.
Рикки приходит украсть его и подмигивает мне – продюсеры заставляют ее сделать это снова для камер.
Я возвращаюсь в свой уголок, но останавливаюсь от того, что вижу. Мой лежак исчез. Бросаю в сторону ближайшего ассистента самый ядовитый взгляд, на который способна, и неохотно двигаюсь к другой кабане, где собралась группа девочек.
– Не против, если я присоединюсь? – мило спрашиваю я.
Я замечаю, как переглядываются Кэди и Ханна, когда Аалия говорит:
– Да, садись, конечно!
– Где ты была? – спрашивает Кэди, оглядываясь на меня.
(По ходу сезона некоторые из девочек, под чутким руководством продюсеров, смекают, что верный способ получить время в эфире – просто виться где-то рядом со мной и периодически меня задирать.)
– Просто, – я переминаюсь с ноги на ногу, заранее зная, что мой ответ неверный, – мне нужно было побыть одной, понимаете?
Аалия смеется в голос.
– Нет, не понимаем! Мы все стараемся получить время с Маркусом, но ты, наверное, уже все захапала.
– Разумеется, – говорит Кендалл. Она снова потягивает свою воду с огурцом. Кендалл очень осторожно подходит к алкоголю. Я почти не вижу ее с коктейлями, особенно до пяти вечера. Думаю, это часть ее стратегии, и мне неплохо было бы тут у нее поучиться.
Но сами знаете. Привычки.
– Да ладно тебе, Кендалл, – вяло отвечаю я и надеюсь, что она поймет, о чем я ее умоляю. Мне нужно отдышаться.
– Чего ты от меня хочешь? – спрашивает она, посмеиваясь, и делает глоток.
Тут мне все становится ясно. Она мило со мной беседовала, но за моей спиной собирала коалицию. Поддерживала слухи. Настраивала других девочек против меня, одну за другой.
Я для нее угроза. Она не может этого допустить.
– Мы не хотим, чтобы ты с нами сидела, – говорит Ханна, очевидно, как голос сопротивления.
Я поворачиваюсь и смотрю ей прямо в глаза, чувствую на себе внимание камеры куда острее, чем за последние несколько дней, даже острее, чем когда целовалась с Маркусом. Уверена, она тоже не забыла о камерах и знает, что это, возможно, ее единственная возможность показать себя.
– Почему? – спрашиваю я. Не собираюсь спускать им это с рук. Хотят фыркать в мою сторону – хорошо, но я так просто не сдамся.
– Потому что ты заносчивая сука, – отвечает Ханна.
Я принимаю удар. Другие девочки смеются, прикрываясь ладонями. Я знаю эту игру и не хочу в нее играть.
– Мы все знаем, что ты только и делаешь, что сидишь на своем троне и говоришь о нас гадости, потому что продюсеры тебя любят, – продолжает Ханна. – Они по-особому к тебе относятся, а ты не можешь даже снизойти до того, чтобы с нами поговорить. Знаешь, что я тебе скажу? Маркусу нравишься не только ты!
Я моргаю – в основном потому, что удивлена всему, в чем меня обвиняют. Это их тоже не устраивает.
– Кончай уже! – требует Ханна. – Скажи что-нибудь. Мы сыты по горло твоими взглядами и закатыванием глаз.
Это почему-то оказывается последней каплей. Я жутко, нечеловечески устала притворяться. Стоит мне хоть ненадолго расслабиться, доверить кому-то частичку своей правды – не считая Маркуса, – это тотчас оборачивается против меня. На миг я забываю свою роль, забываю обо всем, кроме себя, своего провала и неумения находить подход к людям.
Я спокойно к ней поворачиваюсь. Не ей решать, кто я.
– Мне даже говорить ничего не придется, – говорю я, – потому что тут о соперничестве и речи не идет. Ты и я? – Я наклоняю голову и внимательно ее рассматриваю, подмечая каждую деталь: от безобразного контуринга и до нарощенных блондинистых волосенок. – В тебе нет ничего такого, что привлекло бы Маркуса больше, чем любая моя черта. Но я хочу, чтобы ты кое-что поняла: дело не в том, как я выгляжу. Дело в том, как ты себя держишь, и в том, что никогда до конца дней своих не сможешь поддерживать интеллектуальную беседу. Мне трудно даже заставить себя слушать, что ты там лепечешь.
– Боже мой, – шепчет Аалия.
– Сука, – вот все, что говорит мне Ханна со слезами на глазах.
  
Сука.
Я ненавижу себя за то, что поддалась. Что показала свое истинное лицо. И оправдала все обвинения Ханны.
Сука.
Я поднимаюсь и ухожу из кабаны.
Возвращаюсь в свой уголок, стараясь избегать камер, и надеюсь, молюсь, чтобы никто не заметил. Я стою там в одиночестве, пока оператор не сдается наконец. Тогда я опускаюсь и сжимаюсь в комок. Сижу на бетоне, прижав колени к груди.