Невеста с обременением (СИ)
Или ртом. Даже лучше ртом. Сладкими, сахарными губами! Теплыми, слегка шершавыми, как изнанки тех дурацких, розовых цветов, что распускаются летом в поместье и округе.
Прерывисто выдыхая стоны и вскрики, Адалина пошевелилась. Ей хотелось теперь вообще непонятно чего. То ли завершить сладкие пытки, то ли, наоборот, просить не прекращать их.
— Айвер, — прошептала она, дернувшись совсем легонько — Айвер…
Приподнявшись на локте, лишенец накрыл поцелуем шепчущие его имя губы.
Не отрываясь, одной рукой развел её ноги, уперев колено между ними, второй же рукой сжал грудь девушки, доверчиво и тепло легшую ему в ладонь.
Погладив пальцами текущую ароматной влагой цель, освободил вход.
— Сейчас ноги шире, — горячо зашептал в теплую щеку — Шире, ягодка моя… Хочу тебя, уже правда нет никаких сил! Чувствуешь, как?
Не медля больше ни секунды, тяжело толкнул бедрами, резко входя в невыразимо желанное тело.
Она ответила ему.
Но ответила нерешительно, скованно и странно неуклюже. Будто эта женщина никогда не была замужем, и не знала ни мужской руки, ни мужской ласки. Никогда не мучилась длинными, скучными днями в ожидании жарких, страстных, грешных ночей…
Словно и не было ничего раньше, а случилось только теперь, в дурной, нерассудный час. Здесь, в полутемной, кое как отапливаемой спальне старого особняка на самой дальней окраине Округа Констр, за Конечной Дорогой. На скрипучей, широкой кровати и домотканых, серых простынях. В объятиях бывшего Советника Айвера Брира, преступника, не познавшего раскаяния. Настолько бесчестного, что вся нечисть в Темной Яме кусала б от зависти локти, узнав о нём…
Адалина ответила.
Не радостным стоном, не сладкими судорогами измученного ласками тела. Она ответила коротким криком, сжатыми в кулаки остывающими, но всё ещё светящимися пальцами и широко распахнутыми глазами.
— Что это? — хрипло спросила, глядя лишенцу прямо в лицо — Что это было?
Брир потерся щекой о ее щеку.
— Мы просто любили друг друга, — с наслаждением излившись в неизвестную пока, сумрачную глубину, ответил шепотом — Я ласкал тебя, ты меня. Нам было хорошо. Теперь так и будет, сладкая моя… Всегда, когда мы этого захотим.
Несколько минут они лежали молча.
Потом мучимая множеством вопросов девушка всё же решилась спросить.
— Айвер, — голос показался растерянным — А почему мне не было больно? Ведь должно быть очень больно… И ещё вот что…
— Хочешь ополоснуться? — резко перебил лишенец, малодушно отказавшись слушать дальше — Вон, смотри. Ширма. За ширмой умывальник и большая такая, медная чаша. Только вода в ней, скорее всего, остыла. Принести горячей из кухни?
— Не надо, — помотала головой Адалина — Я нагрею. Тебе вода нужна будет?
— Да, — отпустив её, он поднялся с постели — Давай, иди. Я пока перестелю здесь. Потом тоже умоюсь.
Джейта Реггасс скрылась за ширмой, перед этим зачем-то оглянувшись.
Джейту Бриру же сейчас не умываться хотелось, и уж точно не перестилать сраную постель.
Остро захотелось утром смотаться в Закрытые Земли, не теряя времени. Помнится, Кон говорил, что где-то там, в одном из казематов содержится пара-тройка некромантов. Договориться с одним из них, попробовать поднять из праха Прекрасного Чешуйчатозадого Оттиса Грендаля. Чтоб даже не набить морду, нет… Маловато будет! Отлупцевать подлую шелупень по яйцам, и закопать назад. Только не в землю, а по уши в говно. Правда, после шашней с поднадзорными некромантами добавилось бы Бриру ещё обвинений, но оно бы того стоило!
"Должно быть, мать его, больно! — лишенец содрал с постели простынь, чуть не разодрав в клочки ни в чем не повинную ткань — С хрена ли больно-то ей было, а? Что такое он с ней творил? Одно из двух. Либо там балда была с хорошее бревно, либо дохлый дракон ею был способен только орехи колоть, а не баб иметь…"
…Слегка успокоился он, только умывшись, после умывания основательно окатив себя ледяной водой, выкурив пару сигар, и напившись вместе с Адалиной горячего отвара из кислых ягод морщанки.
Но, когда магичка уже глубоко спала, а лишенец, лежа рядом и перебирая её волосы, тоже начал задремывать, тяжелые мысли вернулись.
"Адалина, она… не умеет целоваться… вообще. Обниматься. Ласкать. Стояка боится, как огня. Слегонца стало хорошо, даже и не кончила… И всё, страшно. Что это было, Айвер… Где уж тут любить ребенка, твою мать… кто любил ее-то саму… никто. А меня? Да… тоже никто. Очень мы с ней в этом похожи, очень… Очень."
Перед затуманенными сном, прикрытыми глазами, заплавали багровые пятна, какие-то темные залы, громадные и холодные. Заснеженные дороги, стремительно бегущие лошади и почему-то корабли…
Джейт Брир огляделся. Сейчас он стоял на какой-то площади, аккуратно убранной камнем, пустынной и незнакомой. В руках лишенец сжимал секиру, лезвие которой было густо покрыто бурыми пятнами крови.
Послышался далекий стук. Стучали сильно, но глухо. Будто в толстое, вымокшее насквозь одеяло, либо в гнилое дерево.
— Хозяин! — выкрикнула какая-то баба, непонятно откуда взявшаяся здесь — Эй, джейт хороший! Вы спите?
С трудом вырвавшись из липких объятий сна и странных видений, Брир сел в постели.
— Кто ещё… в душу мать? — пробормотал, с трудом отделяя бред от реальности — Вашу мать!
Ворочаясь тяжко, ровно только что пробудившийся после зимней спячки медведь, подошел к двери.
Распахнув её, затуманенным взором уперся в Лилиану, привставшую на цыпочки и пытающуюся что-нибудь различить в неразбуженном пока находящим рассветом, полутьме спальни.
— Чего надо? — рыкнул неприветливо — Чего орешь, дура?
— Ой! — пигалица подскочила, как оладья на сковороде — А кто это у вас там, кто?
— Тертый хрен в манто. Чего, говорю, надо?
— Я это, — заверещала прислуга — Сказать мне нужно… Там это, дозорник прибыл по вашу душу. Только у него сани застряли. Здесь, от дома недалеко. Возничего прислал, помощи просит…
Подтянув штаны, и накинув на плечи жилет, лишенец начал спускаться по лестнице вслед за Лили, нещадно и от всей души матерясь…
Глава 12
Ровно в тот момент, когда Великолепный, Сиятельный Брир, не обращая внимания на отекшую после бессонной ночи рожу, тяжелые мысли, нудную боль в спине и препоганое настроение, выволакивал из снега севший в него по спинку возок дозорника, а после старался отогреть бедолагу уже дома, джейта Реггасс пришла в себя.
Не проснулась. Не пробудилась. Именно — пришла в себя.
Теперешнее состояние напомнило девушке те первые минуты, когда она очнулась после вмешательства лекаря Кона. Те же звуки, те же ощущения…
Вот только боли не было. Даже похожей на ту, получувствительность-полуболь, охлажденную тряпицей с пахучим отваром и прочими лекарскими снадобьями.
Лекарь тогда сказал ещё…
"Немного поболит, уважаемая. Уж как-нибудь потерпите! Ткани без боли срастить невозможно."
Адалине не было больно.
Совсем.
Впервые от того самого раза, когда покойный Оттис Грендаль зажал девицу Реггасс, тогда вовсе юную и глупую, в её же собственной спальне.
"Посмей только вякнуть, дрянь тощая… Терпи. Больно будет, сколько надо."
Вот тогда ей было ОЧЕНЬ больно. Больно и мерзко. Иногда юной джейте казалось, что она испытала бы меньше отвращения, искупай ее кто-нибудь в чане с помоями…
Как и в другие, последующие разы. И потом. Всегда.
Настолько всегда, что жгучая боль и это ощущение липкости возникали даже тогда, когда супруг просто смотрел на неё, либо находился рядом. А уж когда брал за руку или прикасался, магичка готова была отдать что угодно, лишь бы ее хотя бы прекратило тошнить.
Боги, да она и тягость свою поэтому не сразу заметила! Тошнота, как боль и прочее уже давно стали такой же обыденностью, как дыхание, ходьба, еда или сон.
Если б Оттис был обычным человеком, не обладающим особым, звериным чутьем, его супруга так бы и проходила в полном незнании до самых родов.