Без ума от истребителя (ЛП)

— Сказал истребитель, — бормочу я с горечью, и когда его глаза округляются, мне хочется дать себе подзатыльник.
— Истребитель, — повторяет он еле слышно. Я усиливаю хватку кинжала, ожидая… не знаю. Что он вспомнит. Или нападёт. Но точно не: — Ты имеешь в виду дезинсектор? От насекомых?
Мои плечи поникли от облегчения.
— Да. Точно.
— И мы «заклятые враги», — он не скрывает сарказма в своём тоне, — потому что… что? Я не смог вывести у тебя клопов?
  
Я и есть клоп, Лазло.
— Это просто в нашей природе. Потому что я работаю… э… энтомологом.
— Кем?
Всё складывается неожиданно хорошо.
— Ты ист… дезинсектор, а я — учёный, изучающий насекомых. Как ты можешь себе представить, моя работа несовместима с твоей. Ты убиваешь насекомых. А я сохраняю их в живых. — Разве энтомологи и правда ненавидят службу по борьбе с вредителями? Сомневаюсь. Да и какая разница. — Конфликт интересов.
Очевидно, травма головы играет мне на руку, потому что Лазло спрашивает:
— Так мы здесь из-за вредителей?
Я энергично киваю.
— Ты выполнял заказ. Я попыталась остановить тебя. Мы оба споткнулись, вот почему ты упал, а у меня… — я указываю на синяк, — вот это.
На его лице написано: «Ты же знаешь, что это полный бред, да?». Но Лазло, не став обвинять меня во лжи, говорит:
— Ладно. Пусть будет так. Пошли. — И с завидной проворностью поднимается на ноги. — Доктор поможет мне всё это вспомнить.
То, что ты явно выдумала, он не озвучивает.
— Согласна. Тебе бы в Маунт-Синай, хотя Ленокс…
— Ты идёшь со мной, — говорит он, снова нахмурившись. Да так, что я решаю ненавязчиво напомнить ему о кинжале, лёгким движением запястья.
— Увы, я не могу.
— Почему?
Секрет хорошей лжи в том, что в неё нужно поверить самому. Поэтому я не колеблясь отвечаю: — У меня аллергия на солнце.
Он медленно моргает.
— У тебя аллергия на солнце.
— Именно. Довольно распространённое состояние, кстати.
— Что случится, если ты выйдешь на улицу?
— Волдыри. Гной. — Мгновенная смерть. — Ну, ты понял. Я лучше дождусь заката. В общем, было приятно повидаться. Удачи в больнице и…
Я останавливаюсь на полуслове, когда Лазло снова принимает сидячую позу. Носок его ботинка касается моего кроссовка.
— Больница в другой стороне, — слабо шучу я.
— Я тебя здесь одну не оставлю. — Он выглядит и говорит так, будто ему это в тягость, но он абсолютно непреклонен.
В голову приходит мысль: А что, если он притворяется? Что, если он знает, что я застряла здесь с ним? Что он может пытать меня и подчинить своей воле следующие десять часов? Что, если он просто великолепный актёр, играющий с лживой мышью?
Чтобы проверить это, я спрашиваю: — Эй?
Он выгибает бровь: «Что ещё?». Судя по виду, он сомневается в моей способности поддержать интересный разговор.
Я прочищаю горло.
— Ты слышал о вампирах?
— Разумеется, слышал.
У меня холодеет внутри, и я вновь сжимаю рукоять кинжала.
Пока он не добавляет с понимающим видом:
— Типа Дракулы. Кармиллы5.
— Точно. Или Носферату. В общем, вампиры.
— Я знаю о них.
— Вот. Я просто хотела спросить: как думаешь, они существуют?
Он смотрит в упор. Смотрит. Смотрит. И вот когда я убеждена, что мне крышка, он произносит:
— Этель?
— Да?
— Я знаю, что ударился головой. Но с твоей-то что?
Глава 4
Доказательство номер тридцать шесть, что Лазло Эньеди не симулирует амнезию: он ложится вздремнуть.
Посреди бела дня.
В метре от меня.
В одну минуту я выдумываю бредовые факты о бабочках-парусниках, чтобы хоть как-то поддержать свою и без того трещащую по швам легенду энтомолога, а в следующую он уже лежит, чтобы «передохнуть минутку», прикрыв глаза локтем, и тихо посапывает. Спать после сотрясения — строго запрещено для простых людей, но для истребителей это пустяк. Его грудь поднималась и опускалась в медленном ритме, и он явно надо мной издевается.
Ни один обученный боец не позволит себе так безответственно потерять бдительность с тем, кого едва знает. Истребители не проявляют такой уязвимости. Это точно ловушка.
Поэтому я решаю его убить.
Я располагаю лезвие краденного кинжала горизонтально и медленно опускаю его к его кадыку, словно гильотину. У меня хватит сил, чтобы прорезать мышцы, кости и сухожилия, и… Куда делся его инстинкт самосохранения? Какого дьявола он не пытается меня остановить?
Я отступаю в свой тенистый угол дуться, повесив нос, убедившись, что он действительно крепко спит. Ладно. Память у него пропала. Но неужели не осталось ни крупицы инстинкта, ни эмоционального осадка, намёка на то, что я его враг и что доверять мне нельзя?
Лазло начинает тихо похрапывать.
Видимо, нет.
Я облокачиваюсь на стену и изучаю его, раздумывая о его жизни вне нашей многовековой игры в «догонялки с ножом». У него есть семья? Девушка или парень? Полиаморный союз? Истребители бессмертны, пока их не обезглавят. Они, бесспорно, невероятно сильны и улучшены во всех мыслимых отношениях. Но в глубине души они всё ещё люди. Они жаждут близости.
Спорю, у него есть семья. Наверное, именно с ними он проводит время между охотами. В конце концов, я редко с ним вижусь. Обычно мы пересекаемся где-то раз в десятилетие. До Берлина был тур Pink Floyd в 1980-м, и тот концерт Дэвида Боуи в семидесятых, и…
Если подумать, тем, что я так люблю живую музыку, я, возможно, слишком упростила ему поиски.
Я прикусываю нижнюю губу, вспоминая 1964 год. Мою карьеру, длившуюся всего одну ночь, как певицы и автора песен. Считается ли выступление на вечере открытого микрофона в дешёвом подпольном клубе «работой в музыкальной индустрии»? Должно бы. Мне определённо понравилось петь про молодёжное движение. И ещё больше, когда Лазло появился среди слушателей.
— Этельтрита, — прошептал он, едва я заметила его среди толпы, жёлтые глаза светились даже сквозь пелену сигаретного дыма.
Я судорожно вспоминала, что из оружия я засунула в свои ботфорты, и подумала: «Да брось, Эньеди. Не обламывай мне кайф. Следующая песня про то, как мне одиноко и грустно, что меня никто не трахал уже как минимум триста лет».
Но Лазло не взобрался на сцену. И даже топор в меня не метнул. Он просто позволил мне продолжить петь с моими избитыми рифмами про «страсти/власти» и «любовь/боль». Терпеливо взирал своим ледяным, пробирающим взглядом, пока я напевала какую-то чушь о том, что «никто не в силах меня понять, и я просто мечтаю о его прикосновениях». Когда мой «шедевр» стих, аплодировал каждый, кроме него.
Это было грубо. Гораздо грубее, чем его привычные покушения. Поэтому я решила его наказать.
— Спасибо всем, спасибо. Эта песня очень личная для меня. Я посвятила её любимому мужчине.
Зрители шумно аплодировали и свистели. Лазло стиснул челюсть, вероятно, презирая мысль, что вампиры способны чувствовать. Или целоваться. Или, не дай бог, трахаться.
— Я не видела его… лет десять? Когда он ушёл, моё разбитое сердце стало вдохновением для этой музыки. — Я потупила взгляд, сымитировав всхлип. — Но, к моей радости, он вернулся.
Прозвучали отдельные, тёплые аплодисменты.
— И он сегодня в зале.
Толпа начала оглядываться, поднимая шум.
— Так что, прошу, поприветствуйте вместе со мной любовь всей моей жизни.
Гул голосов стал громче.
— Лазло, спасибо, что пришёл.
Я улыбнулась ему. Люди проследовали за направлением моего взгляда, бесстыдно разглядывая его. Я увидела, как приоткрылись его губы и исчезло всякое выражение на лице — его личный эквивалент шока. Рука с напитком с глухим стуком опустила бокал на стол.
  
— Привет, милый, — промурлыкала я.
Техник в зале, видимо, был менее обдолбан, чем обычно, потому что, о чудо, включился прожектор, заливая ярким светом стол Лазло и его плотно сжатые губы.