Без ума от истребителя (ЛП)

— Молчи, Этельтрита, — его тон был резким, даже несмотря на слабую улыбку. Он истекал кровью, и её аромат достиг меня: насыщенный, металлический, неземной.
Слюна собралась во рту, и я не могла понять, как можно чувствовать такой голод, пока мои внутренности превращаются в фарш.
Какого чёрта кровь истребителя так потрясающе пахнет?
— Тебе придётся вырубить меня, если хочешь, чтобы я молчала до рассвета.
  
— И лишить себя твоей компании? — цокнул он языком. — Ни за что.
— Да ну? Что ж, позволь напомнить: если ты доведёшь дело до конца, тебе придётся обходиться без моей компании гораздо дольше, чем…
— Извините, можно вас?
Мы синхронно обернулись, поражённые не только голосом с английским акцентом, но и тем, что при повороте мой лоб скользнул по губам Лазло, что неприятно напоминало поцелуй.
По спине пробежал холодок.
— Мы из Би-Би-Си и услышали, что вы говорите по-английски. Можно взять у вас интервью и узнать ваше мнение о событиях сегодняшней ночи?
Мы с Лазло уставились на журналистов, слоняющихся в тёмном переулке, потеряв дар речи.
— Сэр? Мэм? Вы ведь говорите по-английски?
Позади него стояла женщина с портативной камерой, и идея, как лампочка, загорелась в моей голове.
— А как же, — ответила я ослепительной улыбкой. Высвободила руку, зажатую между нашими телами, вытерла кровь с губ, а затем мягко толкнула его в плечо. — Милый, отпустишь меня ненадолго? — я надула губки, от души наслаждаясь тем, как стиснулись его зубы. — Я хочу дать интервью Би-Би-Си. Хочу, чтобы меня показали по телевизору.
— Замечательно, мадам. Не пройдёте ли вы с нами вон туда, в угол? Там освещение получше.
Интересный факт об истребителях: у них есть свой руководящий совет. И поговаривали, Гильдия Хеллсинг не приветствовала убийства на публике, тем более, когда они попадали в объектив. Люди, в конце концов, существа хрупкие — я имела право это говорить, ведь сама когда-то была человеком. Узнай они, что среди них ходят вампиры и их истребители, реакция была бы предсказуемой: помчались бы в продуктовый, скупили всю тушёнку и туалетную бумагу, а потом забаррикадировались бы дома навсегда — подняли бы слишком большой переполох и лишили меня пропитания.
Нет уж, мне такое не подходит.
Таким образом, начиная с двадцатого века Гильдия запретила истребителям убивать нас на глазах у публики. И этим самым они спасли мне жизнь.
— Ну же, милый, — сказала я сладким голосом, глядя в ледяные, как гранёное стекло, глаза Лазло. — Потом поцелуемся, ладно?
Его «да» было очаровательно ворчливым рыком. Я постаралась не поморщиться, когда он развернул нас так, чтобы никто не увидел, как он вынимает клинок из моего живота. Я проделала то же самое со своим ножом и бросила взгляд вниз, чтобы убедиться, что крови не видно на тёмной рубашке.
Тем временем камера продолжала снимать.
— Знаю, ты ненавидишь быть в центре внимания, сладкий пирожочек. Почему бы тебе не подождать здесь, пока я поговорю с журналистами? — Рубашка Лазло была светлее моей — непрактичный наряд для охоты. Он не мог пойти за нами к лучшему освещению, и прекрасно это понимал.
— До скорого, стало быть, — сказал он, сурово нахмурив брови.
— Ладно. Возможно, это будет не скоро. Извини!
— Лишь бы ты не досталась никому другому до меня, Этельтрита.
— О, не переживай. Я всегда берегу себя только для тебя.
Так я и ушла от Лазло Эньеди в ту ночь 9 ноября 1989 года.
Идя бок о бок с журналистами, я один раз оглянулась на Лазло, чтобы одарить его своей наиболее ехидной и раздражающей ухмылкой. Он был там, где я его оставила, всё ещё с мрачным видом рассматривая свой кинжал. Заметив мой взгляд, он поднёс лезвие к лицу. И с улыбкой, лишённой тепла, принялся слизывать с него мою кровь.
Это было…
Ну. Просто было.
Среди прочего это был последний момент, когда мы находились так близко к друг другу. С тех пор я пару раз пересекалась с Лазло: на праздновании двухтысячного года в Лос-Анджелесе, в начале нулевых в Юго-Восточной Азии, после возобновления фестиваля Lilith Fair в 2010-м. Но никогда не было такой тесной встречи, как тогда в Берлине, и я всегда умудрялась улизнуть, прежде чем он успевал подойти.
До сегодняшнего дня.
Сегодня, почти тридцать шесть лет спустя после той ночи в Берлине, его руки крепко обнимают меня, а тело нависает тяжёлым покровом, и, кажется, его единственная цель — заслонить меня от солнца.
Сегодня Лазло Эньеди спас мне жизнь.
Глава 2
Моя мать не воспитала слабачку.
Впрочем, она вообще меня не воспитывала. Она отправила меня в аббатство1, как только родился мой брат, пообещав Святому Фурсею: если мой отец получит наследника, о котором так мечтал, она посвятит жизнь старшей дочери набожности и служению. Дорогая матушка была очень щедра на обеты, особенно те, что требовали жертв от других.
К несчастью для меня, старшей дочери, о которой идёт речь — и, скажем прямо, ещё большей бедой для аббатисы — уж очень я оказалась неподходящей для монашеской жизни. Не то чтобы я была бунтаркой или негодяйкой: на это требовались хитрость, старания или продуманный протест, а малышка Этельтрита была для этого слишком рассеянной и увлечённой звёздами фантазёркой.
Конечно, это само по себе считалось проблемой, потому что я постоянно желала вещей, несовместимых с моей судьбой. Я мечтала о путешествиях, о смехе, о балладах, танцах и сказаниях. Я хотела жизни, которой мне не видать, и это, судя по всему, было моим главным изъяном. Хотя Устав Бенедикта2 обязывал её молиться восемь раз в день, аббатиса всё же умудрялась найти время, чтобы напомнить мне: если я буду желать себе чужой судьбы, то на веки вечные окажусь в студёной воде, и мои кости сгниют прямо в теле. Её убедительность, возможно, была ослаблена тем фактом, что она верила в суд над скотиной за непослушание и выщипывала брови начисто. (К сожалению, не могу порекомендовать расти в крохотном аббатстве в Восточной Англии восьмого столетия). Но, что правда, то правда: я постоянно хочу того, что мне не принадлежит. Прежде всего — компании.
Самое приятное в жизни в монастыре для меня, конечно, было чувство сестринства, которое я там обрела. Женщины, с которыми я делила кров, были моей опорой. Моей семьёй. Моей общиной. Они показали мне всю прелесть общей жизни, и я наивно надеялась, что такого рода единение никогда меня не покинет.
Пока мой создатель не вырвал это с корнем, и я изнываю по этому с тех пор.
Корень проблемы — в природе моего вида. Многие предания исходят из того, что мы любим держаться вместе. Там упоминаются кланы, логова и сообщества, где вампиры объединяются, чтобы сплотиться перед коварными замыслами. Они подразумевают, что у нас есть организованное общество, что мы делимся добычей, встречаемся, трахаемся и рожаем милых детишек-вампиров. Но это не имеет ничего общего с реальностью. Большинство вампиров крайне территориальны. Они не переносят близкого присутствия себе подобных, жаждут конкуренции даже при обилии ресурсов и скорее перережут друг друга, чем предложат разделить трапезу.
Вампиры — отвратительные сосунки (без каламбура) — и обречены на вечные распри и одиночество. Естественно, именно меня, общительную и жаждущую дружбы молодую девушку, и сделали вампиром. А поскольку ни аббатиса, ни монастырь, ни обязательные посты раз в две недели не сделали из меня слабачку — и не искоренили моего упрямства — даже по прошествии тринадцати веков вампиризма я до сих пор не готова принять новые реалии.
  
Боюсь, именно это и станет моей гибелью.
***
Моя новая полоса неудач началась несколько месяцев назад, когда новый вампир въехал в дом слишком близко от моего.
Изначально я не придала этому большого значения. Нью-Йорк огромен, и я очевидно была не единственным вампиром в городе. Но Манхэттен был моим личным местом охоты последние десять лет, в основном из-за изобилия моего любимого типа добычи.