Чудный Нижний (СИ)

— Да пущай идёт, чего б нет-то. Он тварь неразумная, ему там ничего не навредит.
— Точно? А то он боится. — Если б Валерке самому не было так тревожно, он бы предпочёл Полкана в могильник не водить. Оставил бы снаружи, только без поддержки пса идти было страшновато.
— Ты, Валерка, пойдёшь или так и будешь тут топтаться? — проворчал крыжатик. — А то сейчас Агапа в себя прийдёт. Сюда, ясно дело, не заявится, но проследить сможет. Будет потом над твоей нерешительностью насмешничать.
  
Птицын пожал плечами и отправился внутрь. И Полкана снаружи оставлять не стал, хотя и корил себя за слабохарактерность.
Пробраться через расщелину оказалось не так-то просто. Парень изогнулся буквой зю, чуть не застрял. Даже в какой-то момент запаниковал, что так и останется зажатый острыми камнями. Однако, запаниковав, дёрнулся, и, наконец, вывалился внутрь. Здесь, под холмом, оказалась достаточно просторная полость. За спиной заскреблось, завозилось, и на спину Валерке приземлился Полкан.
Темнота внутри была непроглядная. Зрение у Птицына давно обострилось, и ночная темнота не была уже препятствием — он к этому привык и воспринимал, как должное. Однако сейчас парень как будто вернулся на несколько месяцев в прошлое, когда никаких «сверхспособностей» у него не было.
— Полкан, ты чего-нибудь видишь? — почему-то шёпотом спросил парень.
Полкан лизнул его в лицо и промолчал. Тоже ничего не видел, значит. Пришлось лезть за телефоном. Фонарик помог сориентироваться. Полость в земле оказалась не слишком большой. Ожидаемого склепа тут не оказалось — обычная пещера, совсем небольшая. Валерка ожидал увидеть ниши с гробами, как в какой-нибудь компьютерной игрушке. Видно, стереотип сработал. Здесь ничего такого не было — только неровные стены, уходящие куда-то в высоту, и на самом верху крохотное пятнышко дневного света. Единственное, что роднило это место с кладбищем — это чувство спокойствия и умиротворения. Нельзя сказать, что Валерка был частым гостем на погостах, но каждый раз, когда доводилось там бывать, его охватывали чувства печального спокойствия и строгого уюта. Даже дышать становилось будто бы легче — воздух казался прозрачным и невесомым, тревоги и суета отступали прочь. Вот и в этой пещере было ровно такое же ощущение. Пока пробирался сюда — тревожился. Гадал, что он будет здесь делать, боялся, что его начнут пугать духи предков, а ещё на краю сознания билась тоска по Алисе, печаль оттого, что друзья его не понимают, близящаяся война с Аспидом, беспокойство за Радея Тихославовича — он как-то незаметно успел подружиться с «псом царской охранки». Да вообще, тысячи чувств и страстей. И вот, стоило оказаться внутри, и всё это как-то незаметно отступило, подернулось дымкой. Что все эти страсти по сравнению с вечностью?
«Здесь нет смерти, — понял Птицын. — Только вечность и прошлое. Поэтому и не страшно».
По-прежнему было непонятно, что делать, но Валерку это больше не беспокоило. Для начала он решил просто отдохнуть и побыть в тишине. Посреди пещеры как раз обнаружился плоский камень — очень удобный даже на вид. Парень прошёл к нему и уселся, довольно вздохнув. Камень оказался нехолодным, от него веяло лёгким теплом. Рядом, у ног, улёгся Полкан. Какое-то время Птицын сидел, разглядывая стены, потом пожалел тратить заряд телефона и выключил фонарик. Здесь, в центре пещеры было уже не так темно. Ночное зрение по-прежнему отказывало, но из-за отверстия где-то высоко вверху можно было увидеть тени, которые отбрасывали неровности на стенах пещеры.
— Тени в темноте, — прошептал Валерка. Ему здесь, в пещере, очень нравилось. Парень здорово устал за последнее время, от переживаний, от вечной беготни, драк. А здесь было тихо и спокойно, и переживать было не о чем, потому что какой смысл переживать о том, что не имеет значения? Здесь была только вечность, а она дама спокойная.
Сколько он так просидел, Валерка бы ни за что не сказал. В темноте и тишине трудно контролировать время. Он сидел на камне, гладя покрытую мелкой-мелкой чешуёй башку Полкана, слушал своё сердцебиение и дыхание пса, и ему было хорошо. А потом узоры теней на стенах вдруг начали складываться в картины.
«Наверняка это из-за сенсорного голодания», — решил Птицын, но опять не испугался и не расстроился. Что с того? Картины оставались не слишком ясными — даже если они на самом деле были, большую часть дорисовывал мозг. Однако понять сюжет этих картин было совсем несложно. Это была история народа ведунов.
Начиналось всё, как водится, с создания. Ведунов создали древние. Постепенно картинки перерастали… в сон, наверное. Валерка видел лаборатории. Непривычные, даже страшные. Похожие и одновременно непохожие на современные. Огромные колбы, в которых плавали зародыши. Лаборанты, безжалостно отправляющие в утиль неудачные экземпляры. Странные это были лаборанты, не людской расы. Валерка вдруг увидел знакомое лицо. Яга! Молодая, гораздо моложе, чем та, что он встретил на пути к речке Смородине. Девушка как раз расчленяла острым когтем очередной неудачный эксперимент. Деловито, отточенными движениями. Что-то записывала на компьютер… если, конечно, то устройство с виртуальной клавиатурой было компьютером. Яга подняла взгляд, посмотрела, казалось бы, прямо Птицыну в глаза. Усмехнулась чему-то, подмигнула. Картинка сменилась. Молодые представители расы ведунов учились, работали. Помогали своим создателям. Природа вокруг них была непривычная — всё больше папоротники, пальмы… Птицын думал сначала — на юге где-то. Потом сообразил — всё это происходило давно. До ледникого периода, а может, и ещё раньше. Тогда природа другая была.
Вместе с змеехвостыми создателями ведуны творили. Новые расы, новые виды существ, как разумных, так и неразумных. Это было поистине грандиозное время. Не только новые существа зрели в огромных ретортах. Менялась жизнь, менялась природа, всё менялось. Случались конфликты — мелкие, и крупные. Войны. Не такие, как сейчас. Создателей было мало, но они были могучи. А потом их становилось всё меньше и меньше, пока последние не ушли прочь, в неизвестные пределы. А потомки, те, кого они создали, остались.
Скорость сна или видения всё ускорялась. Новые хозяева планеты были не настолько могущественны, как прежние. Каждый из тех, кто ушёл, имел почти божественные возможности… а может, и без «почти», просто — божественные. Своих потомков они ограничили в силах. Даже первых. Тех, кого спустя тысячелетия стали звать ведунами. Ставка была сделана на коллективное развитие. Слишком сильных реальность не терпела, трещала и рвалась под их шагами. Поэтому следующие должны были стать слабее. Они должны были развиваться вместе. Так и было до поры, пока не начались ссоры. Валерка видел заговор, в результате которого постепенно уменьшалось количество ведунов. Никому не нравятся слишком умные, а они таковыми и были. Когда ведуны сообразили, в чём дело, было уже поздно что-то менять, да и не хотели они развязывать новую войну. Слишком хорошо помнили, какими разрушительными были войны прежде. Они стали скрываться и прятаться, но их находили и убивали. Последние умерли сами. Это было очевидное решение. Время изменилось, история изменилась. Теперь все знали: ведуны — это воплощение зла. Увидел ведуна — убей. И тогда его предки… не такие уж дальние, решили, что нужно исчезнуть. Пусть те, кто мечтал их уничтожить, успокоятся. Пусть они поверят, что «величайшая угроза» исчезла, и можно не опасаться, что остатки народа ведунов вернут себе силу и решат отомстить. Со временем «древнее зло» забудется, и они вернутся.
  
Вот только возвращаться, как оказалось, почти некому. Может быть, Валерка и не последний — об этом в видении или сне ничего не было. Скорее всего, другие, кто ещё оставался, давно растворились среди людей и прочих, и кровь их уже не может пробудиться.
«Хотя кто знает? — подумал Птицын. — Может, проснутся ещё. Вряд ли я такой уж уникальный. Вполне возможно, есть и другие. Жаль, что помочь им не получится — очень уж старательно спрятали предки свою кровь. Правильно спрятали, конечно…»