Чудный Нижний (СИ)

«Лучше всего в такие моменты помогает заняться каким-нибудь делом, — думал Птицын. — Но делать мне, в кои-то веки, нечего. Никому оказался не нужен. Можно было бы попробовать разобраться с проблемой Орма. Но соваться сейчас к государственным чиновникам — только хуже троллю делать. Я, вполне вероятно, впал в немилость, так что мои попытки и по нему могут ударить…»
Парень вернулся на рыночную площадь, уселся на одну из лавок с парой пирожков — для себя и Полкана. Вид, правда, подкачал — парень смотрел прямо на эшафот. Тот самый, на месте которого в верхнем мире находится памятник Горькому и тот самый, на котором он дрался с братом Алисы. Не самый приятный вид и не самые приятные воспоминания, но Валерке сейчас было плевать.
  
— Что ж делать-то, Полкан? — пробормотал парень. — Кровь у неё, видите ли, проснулась. Что ж получается? Кровь — она определяет? И кем бы ты ни был, кем бы ты себя ни считал, однажды ты просто станешь делать то, что тебе положено, потому что ты — потомок своих предков?
Полкан, конечно, не ответил, только вздохнул тяжко, разделяя с другом его растерянность.
— А я тогда что буду делать? Я-то так и не знаю, как выяснилось, кто у меня предки. Всю жизнь считал себя человеком, а теперь вот выходит — не совсем. Значит, тоже со временем чудить начну?
Полкан сочувственно заскулил. Он был не против, чтобы Валерка чудил. Ему всяко нравилось. Но то, что друг расстраивается, его печалило.
— Пойдём, — Валерка вдруг принял решение. Протянул недоеденный пирожок псу, и остатки выпечки бесследно исчезли в пасти пса. Полкан ведь раньше, до обращения в упыря, был лабрадором, а они большие мастера в бесследном исчезновении продуктов. — Ты это, Полкан, маскируйся давай. Обрастай обратно шерстью, понял?
Поймал того же извозчика, на котором ехал от края города, так совпало. Добрались до водокачки, где оставалась машина, и перешли в верхний мир. Валерка подумал, не заехать ли домой, но представил себе, что окажется в пустом доме, и решил, что так обойдёмся.
— Поедем на малую родину, Полкан. Давненько я не бывал в Могильцах.
  
Глава 16
 
Валерка находит родню
 
В детстве Птицын не задумывался о том, почему у деревни, в которой он проводит лето, такое мрачное название. Могильцы и Могильцы. Потом уже, в юности, поинтересовался и выяснил, что ничего мрачного ввиду не имелось. Просто в древности слово обозначало не захоронение, а просто возвышенность, холм. Это потом уже, когда над покойниками стали насыпать курганы и холмы, значение слова трансформировалось. Парень тогда даже разочаровался слегка — объяснение показалось скучным. А через некоторое время бабушка погибла, домик сгорел, и ездить в Могильцы он перестал совсем. Слишком тяжёлые воспоминания, будоражить их, разглядывая пепелище, парень не хотел. Да и некогда было.
— Понятия не имею, что я собираюсь там найти, Полкан, — медленно протянул парень. Они уже почти выбрались из Нижнего — сейчас как раз медленно тащились по Борскому мосту. Настоящей пробки не было, не час пик, но пронестись, как ночью, на полной скорости уже не получилось. — Там только обгорелые брёвна, и заросший участок, и даже соседи, наверное, давно все сменились. Нечего мне там делать, по факту. Просто это единственное место, которое связывает меня с детством, понимаешь, Полкан? Хотя я даже не знаю, откуда у нас этот домик в деревне появился. Может, его купили не так давно. Спросить-то уже некого.
Полкан сочувствующе фыркнул, и улёгся на переднем сиденье, положив морду Валерке на колени. Для этого псу пришлось неудобно вытянуться, ещё и в шею упирался рычаг ручного тормоза, но его это не смущало. Двуногому нужна поддержка — он её оказывал, уж как умел.
После того, как перебрались через мост, дорога стала совсем свободной, так что до Могильцев добрались быстро. Валерка свернул в деревню, медленно проехал по одной из двух улиц, развернулся. Он не был здесь лет пятнадцать. Конечно, за это время всё очень сильно изменилось — многие дома уже перестроили, от прежних, деревянных заборов и вовсе следов не осталось, сейчас почти все дворы были скрыты от прохожих глухим полотном профнастила. Можно сказать, местность изменилась до неузнаваемости. Птицын несколько минут ездил туда-сюда, пытаясь разглядеть узкий проезд к участку — дом его стоял когда-то на отшибе, у самого леса. Потом, наконец, сообразил, что проезд за ненадобностью давно зарос. Тропинки больше не было — это теперь был край леса.
Машину Валерка оставил возле дороги, и дальше отправился пешком. Пробрался через заросли и, наконец, добрался до пепелища. Впрочем, следы старого пожара давно скрыло время. Руины дома окончательно разрушились, густо поросли травой и кустами. От прежде аккуратного забора, огораживающего участок, остались только два покосившихся столба. Они до сих пор не рухнули только потому, что опирались на молодые деревца. По этим столбикам Птицын и опознал границы участка. Прежнего ужаса, который охватил его когда-то при виде сгоревшего дома уже не осталось, только печаль и сожаление. И ещё парень отчего-то чувствовал вину — как будто он виноват, что всё тут пришло в такое запустение.
«Хотя виноват, наверное, — подумал Валерка. — Мог ведь хотя бы продать участок кому-нибудь. Был бы здесь какой-нибудь огород, или даже чьё-то родовое имение. А так — только пустырь и труп старого дома. Даже печь либо развалилась, либо её растащили на кирпичи».
— Хотя на кирпичи, наверное, не стали растаскивать, после пожара-то, — решил Птицын. — Примета же плохая. Полкан, ты не знаешь, зачем мы сюда приехали?
Пёс посмотрел на приятеля с таким видом, будто понял вопрос, и теперь остро сожалел, что у него нет указательного пальца — у виска покрутить. Дескать, это ж ты меня сюда привёз.
— Ну да, к корням захотел вернуться, — согласился Валерка. — Только нет уже тех корней.
Впору было развернуться и уйти — что тут ещё сделаешь? Жалко было потраченного на дорогу времени, да и понимал парень — если вернётся домой, будет точно так же не знать, что делать. Для очистки совести прошёл на участок, подошёл туда, где когда-то был дом. Сейчас там были особенно густые заросли одичавшей малины.
— А, явился, наконец, — вдруг раздался голос. Довольно мелодичный, даже приятный, только очень уж недовольный. — Долго же тебя ждать пришлось, паршивец! Так ли должен себя вести достойный потомок своих предков⁈ Не стыдно тебе⁈
Случись с ним такое месяцев семь-восемь назад, Валерка бы испугался. Голос, раздающийся непонятно откуда на старом пепелище, пусть и ясным днём — как тут не напугаться? Но за последнее время парню доводилось довольно часто встречаться с существами, которые предпочитают оставаться невидимыми — хоть того же домового взять. В общем, парень почти не удивился. Разве что немного — всё-таки здесь, в месте, где провёл столько времени в детстве, найти кого-то потустороннего было удивительно. Всё-таки прежде Птицын никогда не встречал в этих местах ничего странного.
— А кто спрашивает? — Спросил Валерка. — А то как-то непонятно, стоит ли стыдиться, или нет?
— По-твоему, что, стыдиться можно только перед кем-то достойным? — хмыкнул голос. — Ни вежливости, ни обхождения со старшими. Пеняла я Прасковье, что воспитанием детей и внуков не занимается. Говорила, убеждала. А она всё одно — не слушала. Дура она, хоть и сильна была.
Прасковья — так звали бабушку Валерки.
— Нечего на бабушку наговаривать, — неожиданно обиделся Птицын. — Хорошо она меня воспитывала! Незнакомцам я не грублю. Если они первыми не начинают. А ты меня паршивцем обозвала — так с чего мне перед тобой раскланиваться? Тем более, ты даже показаться не хочешь.
  
— Паршивец и есть, — припечатал голос. — То, что ты меня не видишь и видеть не хочешь, не значит, что я тебе не показываюсь.
— Ой дураааа… вдруг прорезался ещё один голос. В отличие от первого, скрипучий и как будто старческий. — Он же неученый! Как он тебя увидит⁈
— Неужто за морок заглянуть не сможет? — удивилась мелодичная.