Гули (ЛП)
Ленни Стоукса тоже не было дома.
Полуденное солнце заставило его прищуриться. Центр Аннаполиса превратился в лабиринт, и он был крысой, ищущей выход. Здания и старые магазины, казалось, наклонялись внутрь под самыми разными углами. Улицы были очень узкими и вымощены булыжником, из-за чего машина ехала, как трамвай по плохим рельсам. Он свернул налево, на Корнхилл-стрит, миновал Портовую площадь и Маркет-хаус, и внезапно весь город наполнился запахом соли и рыбы. Когда он увидел Городской док в зеркале заднего вида, неровные солнечные блики плоско и холодно ложились на Чесапик. По мере того как он терял концентрацию, город казался все более мрачным и заброшенным. На углу стояла девушка в розовой рубашке и продавала цветы; она была смертельно худой и смотрела перед собой остекленевшим взглядом, словно под действием наркотика. Другая девушка, похожая на манекен, стояла в витрине магазина; она смотрела на него, когда он проезжал мимо, сквозь стекло ее черты казались бледными, но когда он снова взглянул на нее, она исчезла. Четверо гардемаринов в белых летних костюмах сюрреалистически медленно шагали по тротуару, на их лицах сияли гнусные, выжженные солнцем ухмылки. Все это было стоп-кадром с гравюры Дали, отражающим отчаяние Курта. Он подумал, что если призраки и существуют, то в этом городе их полно.
Он и так потратил здесь достаточно времени. Поездка только расстраивала его, действовала на нервы. Он надеялся, что неторопливая поездка отвлечет его от мыслей о Вики, но из-за городской суеты ее было только легче разглядеть. Последний взгляд, брошенный на нее прошлой ночью, заставил его съежиться, как будто в шею вонзили иглу. Ее сразу же положили на носилки и накрыли до подбородка блестящей белой простыней, на которой быстро образовывались и увеличивались алые пятна. Он мог представить себе ее лицо, которое почему-то казалось очень маленьким, несмотря на отечность. Один глаз был закрыт черной повязкой; казалось, он был вымазан дегтем. Ее волосы лежали прядями, покрытые запекшейся кровью, а синяк на лбу увеличился до размеров устрицы. Он понимал, каким глупым и самонадеянным может показаться, если он будет заботиться о ней сейчас. Он был не в том положении, чтобы вести себя как-то иначе, чем как заботливый друг, но все же он не позволит, чтобы это повторилось. Она достаточно настрадалась. И это напомнило ему, что "Форд" теперь ехал по Вест-стрит, в направлении шоссе 154, - прежде чем навестить ее в больнице, ему нужно было кое-что сделать, о чем он мечтал годами.
Через две сигареты большая часть шоссе 154 была позади; он добрался до места назначения неосознанно. Плоский серый "Шевелле" Ленни Стоукса теперь стоял на подъездной дорожке, как бессловесный, громоздкий питомец.
С угасающим сознанием он хладнокровно поднялся по ступенькам крыльца Стоукса, зажав сигарету в зубах. Он четыре раза сильно постучал во входную дверь, затем опустил руку.
Он ждал, словно ему было скучно. Он слышал, как тикают его часы.
Еще четыре удара, и теперь костяшки его пальцев заныли. Как раз когда он собрался постучать снова, дверь открылась.
Ленни, одетый только в джинсы, свирепо уставился на него из открытого дверного проема. Его глаза были яростными и налитыми кровью, в волосах блестели ворсинки. На лбу у него был кровавый след в виде полумесяца. Каким-то образом Ленни чувствовал себя с ним как в своей тарелке.
Курт не терял времени даром. Он сказал:
- Привет, Ленни. Как дела?
А затем ударил Ленни кулаком прямо в лицо. Курт наслаждался звуком удара, похожим на треск мокрой кожи, и ухмыльнулся, когда удар отбросил Стоукса назад, к центру гостиной. В конце комического путешествия он упал и приземлился на спину, где и остался лежать, раскинувшись, как ошеломленный пряничный человечек.
Курт швырнул сигарету о перила крыльца и небрежно направился к своей машине. Это было лучше, чем он надеялся, почти идеальный удар по зубам.
Он ненадолго остановился у "Джиффи", чтобы купить еще сигарет, и снова двинулся в путь. Мэрилендское шоссе номер 3 представлялось как ровный, утомительный отрезок дороги, разбитый надвое необычно широкой разделительной полосой, обсаженной деревьями. Справа и слева проносились бесконечные акры сельскохозяйственных угодий, разбитые на квадраты поля, жаждущие вырасти кукурузой, пшеницей и табаком.
Шоссе вилось вдали, безлюдное и тихое. Курт время от времени проезжал мимо придорожных таверн, продуктовых киосков и универсальных магазинов, и все это с такой скоростью, что едва замечал их. Дальше разделительная полоса расширялась, переходя в череду зеленых, покрытых щетиной холмов.
Прошлой ночью он рискнул потратить несколько лишних минут на дорогу и отвез Вики в больницу Парквью, а не в главное отделение Южного округа. Окружная больница была похожа на мясную лавку, где в медицинском порядке было принято сначала заканчивать, а потом задавать вопросы. Сразу за поворотом Парквью показался сверкающим и безупречным. Курт незаконно припарковался на отведенном для персонала месте. Внутри он нашел старшую медсестру и уговорил ее изменить часы приема посетителей.
- Пять минут, - сказала она ему таким тоном, словно угрожала смертью. - Она только что перестала принимать обезболивающие. И не давайте ей сигарет, сколько бы она ни просила.
Курт улыбнулся, поблагодарил медсестру и вошел в палату Вики.
Она выглядела не так плохо, как он опасался, по крайней мере, по сравнению с прошлой ночью. Она была укрыта одеялами, ее фигура уменьшалась из-за кровати, которая грозила поглотить ее. Большая часть ее лба была замотана толстой белой повязкой. Сначала он подумал, что она, возможно, спит, что, вероятно, было бы к лучшему, но в следующее мгновение ее голова лениво повернулась на подушке. Она пристально посмотрела на него, затем выдавила из себя легкую улыбку.
- Привет, - сказала она.
- Наверное, это глупый вопрос, но как ты себя чувствуешь?
Она громко рассмеялась.
- Моя голова, кажется, в три раза больше, чем обычно, запястье словно под прессом для винограда, и все тело адски болит, но в остальном я никогда не чувствовала себя лучше.
- Извини, что спросил. Каков отчет о повреждениях?
- Небольшое сотрясение мозга, незначительная потеря крови, множество царапин и ушибов и один перелом бугорка, что бы это ни было, - она подняла запястье в гипсе. - Я думаю, могло быть и хуже. По крайней мере, все не так серьезно, как я думала.
Он покачал головой.
- Нет, эта Вики не меняется.
Курт отвернулся, засунув руки в карманы, и уставился в стену.
- Я рад, что ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы шутить по этому поводу. Но прошлой ночью, когда я нашел тебя на подъездной дорожке, я подумал...
- Что я умру? Ну, ты не единственный.
Голос Курта был нарочито тихим, как будто громкий разговор мог ее напугать.
- Все, что тебе нужно сделать, это сказать мне слово, и...
- Забудь об этом, Курт. Я не собираюсь выдвигать обвинения.
- Черт, Вики! Черт возьми! - взорвался он. Это было приглашение к тираде. - Я тебя ни хрена не понимаю. Полагаю, тебе нравится, когда из тебя выбивают дерьмо через день. Этот парень чуть не убил тебя прошлой ночью, а ты ведешь себя так, будто тебе все равно.
Ее слова прозвучали неуверенно.
- Курт, не волнуйся об этом.
- Не волнуйся об этом, - процитировал он. - Не волнуйся об этом, - он быстро пересек комнату и направил на нее палец. - Сколько еще ты собираешься это терпеть? Ты не сможешь выдвинуть обвинения, если будешь лежать в гробу, и просто чудо, что тебя сейчас не оценивают по этому показателю. Прошлой ночью тебе повезло, и во всех остальных случаях тоже. Но в следующий раз тебе может так не повезти.
- Следующего раза не будет, - сказала она. - Я не собираюсь возвращаться к нему, и он это знает. Это был его прощальный подарок; если хочешь знать мое мнение, оно того стоило. Теперь я свободна от него, Курт. Навсегда. Прошлая ночь была последней. Так что нет смысла выдвигать обвинения. Я просто собираюсь забыть о нем раз и навсегда. Так будет лучше и, черт возьми, намного проще.