Голодные игры: Контракт Уика (СИ)

Сенека почувствовал, как холод пробирается по позвоночнику.
— Игры были… драматичными, господин президент. Рейтинги побили все рекорды. Зрители были захвачены историей влюблённых из Двенадцатого округа—
— Влюблённых, — перебил Сноу, и в его голосе прозвучала сталь. — Героев. Мучеников, которые предпочли смерть подчинению. — Он встал, медленно обошёл стол, остановился у окна, глядя на ночной Капитолий. — Вы понимаете, что произошло на той арене, господин Крейн?
  
— Произошёл… непредвиденный поворот событий.
— Произошёл акт открытого неповиновения, — голос Сноу оставался тихим, но каждое слово падало, как удар молота. — На глазах у всего Панема два подростка из беднейшего округа поставили Капитолий в положение, когда нам пришлось отступить. Изменить правила. Капитулировать перед их угрозой.
Он обернулся, и Сенека увидел в его глазах то, что заставило его кровь застыть в жилах.
— Вы знаете, что происходит сейчас в округах? — продолжал президент, возвращаясь к столу. Он достал тонкую папку, раскрыл её. — Отчёты Миротворцев. Округ Одиннадцатый — акты саботажа на полях. Округ Восьмой — замедление производства на текстильных фабриках. Округ Семь — рабочие начали использовать трёхпалый салют. — Он поднял взгляд. — Тот самый салют, который Китнисс Эвердин показала после смерти маленькой девочки, Руты.
Сенека сглотнул.
— Это могут быть изолированные инциденты—
— Это волна, — отрезал Сноу. — Волна, которая начинается с символа. А эти двое — Эвердин и Мелларк — стали символами. Надежды. Неповиновения. Возможности победить систему. — Он закрыл папку с сухим щелчком. — Это неприемлемо.
Тишина повисла в воздухе, нарушаемая только тиканьем старинных часов в углу кабинета.
— Уровень их популярности достиг критических значений, — продолжал Сноу, возвращаясь к креслу. — Зрители Капитолия обожают их. Спонсоры соревнуются за право быть связанными с ними. Их интервью, их любовная история — всё это создаёт нарратив, который мы не контролируем. А что мы не контролируем…
— …становится опасным, — закончил Сенека.
— Именно, — кивнул президент. Он налил себе ещё виски, но не пригубил. — У нас уже есть одна головная боль, с которой мы не можем справиться годами.
Сенека знал, о чём речь. Тема, которую не обсуждали публично, но которая обсуждалась на каждом заседании Совета безопасности.
— Тринадцатый округ, — произнёс он тихо.
— Тринадцатый округ, — повторил Сноу, и в его голосе послышалось раздражение — редкая эмоция для человека с таким самоконтролем. — Семьдесят пять лет мы говорили Панеме, что он уничтожен. Стёрт с лица земли. Но мы оба знаем правду. Они там. Глубоко под землёй, в своих бункерах, среди руин. Выжили. Восстанавливаются. — Он сделал паузу. — И ждут.
— Разведка не смогла установить точное местоположение их главной базы, — Сенека подбирал слова осторожно. — Радиационный фон затрудняет сканирование. Подземные сооружения—
— Я знаю технические детали, — перебил Сноу. — Меня интересует результат. А результата нет. Они невидимы. Неуловимы. И если слухи об их существовании начнут распространяться, подкреплённые символами восстания вроде нашей Сойки-пересмешницы… — он не закончил, но смысл был ясен.
Сенека наклонился вперёд.
— Что вы хотите, чтобы я сделал, господин президент?
Сноу улыбнулся — тонко, без тепла. Взял белую розу из вазы на столе, поднёс к лицу, вдохнул аромат.
— Китнисс Эвердин и Пит Мелларк должны быть нейтрализованы, — произнёс он спокойно, словно обсуждал погоду. — Но не сразу. Если они просто исчезнут или погибнут при "несчастном случае", это сделает из них мучеников. Усилит символ. — Он покрутил розу в пальцах. — Нет. Сначала мы должны разрушить их репутацию. Испортить их образ в глазах публики настолько, насколько возможно.
— Как?
— Креативность — ваша работа, господин Крейн, — Сноу положил розу обратно в вазу. — Но я дам вам направление. Их любовная история — сердце их популярности. Покажите, что она была ложью. Инсценировкой для камер. Покажите трещины в их отношениях. Пусть публика разочаруется. Пусть увидит, что их герои — обычные, испорченные, недостойные обожания личности.
— А потом?
— А потом, — Сноу встал, подошёл к окну снова, его силуэт вырисовывался на фоне ночного города, — через год будет особое событие. Событие, которое происходит раз в четверть века.
Сенека почувствовал, как что-то ёкает внутри.
— Квартальная бойня.
— Именно, — президент обернулся, и в свете луны его лицо казалось маской. — Семьдесят пятые Голодные игры. Каждая Квартальная бойня проводится по особым правилам, призванным напомнить округам об особенно важных уроках. Двадцать пятые Игры — округа сами выбирали трибутов, чтобы показать их соучастие. Пятидесятые Игры — количество трибутов было удвоено, чтобы показать масштаб наказания.
— А Семьдесят пятые? — голос Сенеки звучал осторожно.
Сноу улыбнулся — и эта улыбка была хуже любой угрозы.
— Семьдесят пятые Игры будут проведены с участием победителей прошлых лет, — произнёс он тихо. — Из каждого округа по одному мужчине и одной женщине, выбранных из пула живых победителей. Это покажет, что даже те, кого мы называем героями, кого мы возносим и награждаем — всё равно остаются нашими марионетками. Что никто не находится вне досягаемости Капитолия.
Сенека ощутил, как воздух покидает его лёгкие.
— Это… это будет восприниматься как—
— Как жестокость? — Сноу вернулся к столу, опёрся на него ладонями, наклонившись к Крейну. — Хорошо. Пусть воспринимают. Страх более эффективен, чем любовь. Всегда был. Всегда будет. — Он выпрямился. — Наша Сойка-пересмешница вернётся на арену. И на этот раз мы будем контролировать каждый аспект повествования. Каждую камеру. Каждое слово. И когда она умрёт — а она умрёт, господин Крейн, убедитесь в этом — она умрёт не героем, а сломленной, дискредитированной девушкой, которая оказалась не более чем обманщицей.
Сенека медленно кивнул, его разум уже работал, просчитывал варианты, стратегии.
— Двенадцатый округ имеет только трёх живых победителей, — произнёс он. — Хеймитч Абернати, Китнисс Эвердин и Пит Мелларк.
— Жребий точно выберет Эвердин, — голос Сноу не оставлял места для сомнений.
— А Мелларк?
Президент задумался на мгновение.
— Мальчик интересен, — произнёс он медленно. — Его умения… необычны для кого-то из его округа. Он может быть полезен. Или опасен. — Пауза. — Его тоже должны выбрать, а вы это проконтролируете.
Сноу вернулся к креслу, сел, жестом указал, что разговор окончен.
— У вас есть несколько месяцев, господин Крейн, — сказал он. — Время, чтобы подготовить почву. Испортить их репутацию. Настроить публику. А затем мы проведём Игры, которые Панем запомнит на века. — Он поднял бокал. — Игры, которые окончательно похоронят любую надежду на восстание.
Сенека встал, поклонился — формально, почтительно.
— Я понимаю, господин президент. Так будет сделано.
Он направился к двери, но голос Сноу остановил его.
— Господин Крейн.
Сенека обернулся.
Президент смотрел на него холодными глазами, в одной руке держал бокал, в другой — белую розу.
— Темплсмит допустил ошибку. Он недооценил двух подростков и переоценил свой контроль над ситуацией. — Тишина. — Не повторяйте его промах.
— Я понимаю, сэр.
— Хорошо. Можете идти.
Сенека вышел из кабинета, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он стоял в коридоре, чувствуя, как бьётся сердце, как влажные ладони оставляют отпечатки на коже. Аромат роз преследовал его даже здесь — приторный, удушливый, с оттенком разложения.
  
Внутри кабинета президент Корриолан Сноу сидел в полумраке, освещённый только лунным светом. Он вращал розу в пальцах, его лицо оставалось бесстрастным. На столе перед ним лежала карта Панема — все двенадцать округов, обозначенных точками. И одно пустое место там, где когда-то был Тринадцатый округ.
Сноу провёл пальцем по этому пустому пространству.