Развод. Новая жизнь "ягодки" (СИ)

— Чему улыбаешься? — спрашивает сын, переворачивая котлеты.
— Да так, мысли всякие. Кстати! У меня новость.
— Хорошая? Судя по тону, да. Какая?
— Меня взяли работать стажёром в аналитический отдел! Если всё сложится, со временем я стану полноценным аналитиком.
— Мамуль, это же здорово! — Дима подлетает ко мне и крепко обнимает, а потом вновь возвращается к плите, чтобы коршуном следить за закипающей водой.
  
— Я не могу вспомнить, ты когда-нибудь раньше готовил? — снова улыбаюсь, радуясь своему хозяйственному отпрыску.
— В походе картошку на углях пытался запечь, это считается?
— Нуу.
— Она осталась сырой.
— Тогда нет, — не сдерживаясь хохочем во всё горло.
— Перемешай сначала, чтоб не слиплись, — даю ценный совет после высыпания макарон. — И если уж накрыл крышкой, то бди: пена пойдёт, как закипят.
— Ага, понял, — сын старательно помешивает макароны и снова закрывает кастрюлю, — глаз не отведу. А фирма-то какая? Чем занимается?
— А это самое интересное, — выдерживаю театральную паузу, но Дима не ведётся, приклеившись взглядом к плите, — я буду работать там же, где и папа.
— Что? — сын резко оборачивается ко мне, напрочь забыв о макаронах. — Ты будешь аналитиком в «Королевском пути»?
— Да. Правда, здорово?
— Нет, мам, не здорово. Откажись.
— Почему? — у меня начинает нехорошо сосать под ложечкой. — Почему я должна отказываться от великолепной возможности?
— Мам, — берёт меня за руки, — послушай меня.
За его спиной слышится шипение, пена обильно выливается из кастрюли.
— Макароны!
— Чёрт с ними, мама! Это важно, тебе нельзя там стажироваться! — умоляюще смотрит, разрывая моё сердце в клочья.
Он знает.
Мой ласковый и заботливый сын знает об измене отца и покрывает предателя.
  
Глава 11
 
Вырвавшись из рук сына, я дрожащими пальцами выключаю плиту. От нервов не знаю, куда себя девать, поэтому хватаюсь за дуршлаг, пытаясь занять себя делом. Мне очень страшно, но, закончив с макаронами и собрав силы в кулак, я всё же выдавливаю из себя:
— Почему? — разворачиваюсь лицом к Диме. — Почему мне нельзя работать в «Королевском пути»?
— Это большая организация, они ценят только деньги. А у тебя огромный пробел в профдеятельности. Компания выжмет из тебя все соки и выплюнет.
Сын врёт мне в глаза.
И мы оба это понимаем.
Вопрос в том, хватит ли у меня смелости поговорить с ним начистоту.
— Не ходи туда, мам.
— Давно ты знаешь? — слышу, как глухо и обречённо звучит мой голос.
— Что?
— Я спрашиваю, как давно ты знаешь, что отец мне изменяет, — да, так гораздо лучше. Злость и ярость всё же будут поприятнее, чем беспросветная горечь.
Дима становится похож на сдувшийся воздушный шарик.
— Когда ты была в больнице, я заезжал к нему на работу. Помнишь, как он допоздна задержался в офисе и не смог привезти тебе сменную одежду? А на следующий день я заехал к тебе и отдал.
Я тогда глушила в себе боль и обиду, поэтому не обратила внимание, что Дима был на удивление молчалив и подавлен. Только сейчас, вспоминая, отметила этот факт.
— Я приехал к нему, чтобы забрать твои вещи, но на рабочем месте не нашёл. Надо было подождать, но я торопился, поэтому пошёл искать его.
Вижу, как сына корёжит от собственных слов, мне и самой хочется отряхнуться перед тем, как продолжить слушать его рассказ.
— Наткнулся на них на лестнице. Они, похоже, не ожидали, что кто-то откажется от лифта и застукает двух обнимающихся сотрудников. Папа просил её чего-то подождать, мол, ему и так сложно в сложившейся ситуации. А та женщина, она… нехотя соглашалась.
Нервный смешок вырывается из моей груди.
— Мам, я знаю, что это предательство, но он обещал всё прекратить. Это больше не повторится, правда. Он ошибся и признаёт это.
О, да. Владик действительно совершил ошибку. Вот только Дима не догадывается, что мы с ним и есть та самая ошибка.
— Я не прошу тебя сразу простить или забыть, но давай хотя бы попробуем жить дальше. Вы столько лет прожили вместе! Всегда поддерживали друг друга.
— Дима, с чего ты взял, что в нашей семье была поддержка и опора?
— Мам, я сам всё видел. Когда папу давным-давно взяли на эту должность, ему пришлось долго перерабатывать, он сутками пропадал в офисе. А ты ни разу скандал не устроила, наоборот, молча собирала ему еду с собой. Думаешь, я мелкий был и не помню?
Воспоминания тех дней чёткой картинкой стоят в моеё памяти, но только сейчас я впервые задумалась, а работа ли была виной в том, что Владик не приходил тогда домой…
— И ежегодные путёвки в санаторий от компании! Ты никогда и слова не говорила против, хотя любая бы на твоём месте захотела бы поехать вместе за свой счёт, но ты всегда экономила семейный бюджет, чтобы мы могли отдохнуть где-нибудь все вместе.
Интересно, путёвки и правда выдавали, или они, как и колье, шли мимо семейной кассы?
— Да вы вообще, сколько себя помню, выступали единым фронтом по любым вопросам.
— Нет, Дим, — перебиваю разошедшегося сына, — это я поддерживала папу, даже если считала, что он не прав. Я ужимала личные и семейные расходы, чтобы он чувствовал себя не хуже свободных коллег и ходил с ними по ресторанам. Я была понимающей и готовой на всё супругой. Но не он.
— Но папа тоже тебя поддерживал! Он… он…
— Что?
— Он, знает что ты любишь рисовать, — воодушевляется сын, — и поэтому купил тебе кисти на день рождения!
— А ей он подарил колье…
— Что? Нет, мам. Ты не так поняла. Он завязал. Он сказал, что всё кончено.
— Тебе он тоже наврал… — пытаюсь улыбнуться, но предательская слеза оставляет на щеке мокрую дорожку.
— Мам…
— Всё в порядке, Дима. Ну или будет в порядке. Мне уже не так больно, как раньше. Я двигаюсь вперёд. Вот и работу нашла, как видишь. Осталось только разобраться с документами, и можно смело вступать в новую жизнь.
Слышу скрежет ключа в замке.
Странно. У Кати сегодня тренировка, а Владик должен быть на работе.
— Семья, я сегодня пораньше освободился, — доносится из прихожей беспечный голос пока ещё мужа, — почему никто не встречает?
Слишком поздно замечаю на лице Диме желваки и не успеваю его остановить.
— Я просил тебя, умолял закончить! — бросается в коридор. — Чего ты добился?
— Дима, отпусти меня немедленно!
— Ты разрушил всё, что мама с таким трудом создавала, — залетаю в прихожую, чтобы увидеть, как сын трясёт Владика за грудки.
— Не понимаю, о чём ты, — муж остервенело отдирает от себя сильные молодые руки.
— Скажи ему, мама! Ну же!
Я открываю рот, но из горла не доносится и звука. Какое там говорить, мне и дышать-то тяжело.
— Значит, я сам всё скажу. Мама видела вас! Тебя и твою любовницу. А ещё она благоразумно устроилась на работу. Знаешь почему? Потому что наша мама — мудрая женщина, которая понимает, что после развода с тобой у неё должен быть источник дохода.
Владик неверяще смотрит на меня.
— Ирина, почему ты молчишь?
Не хочу ни видеть, ни слышать эту сцену.
Но даже если я сейчас сбегу, от реальности не уйти, и нам рано или поздно придётся поговорить.
— Потому что Дима всё сказал, мне нечего добавить. Не переживай. Вашим отношением с Ольгой я мешать не буду. И дочке можешь передать, что отныне папа будет принадлежать только её драгоценной матери.
— Что? При чём тут Катя? — недоумевает Дима.
— Ты думал, у тебя только одна сестра?
— Ирина, — предупреждающе одёргивает меня Владик.
— Что? Ты не хочешь познакомить сына со своей второй дочерью? Или она первая? Кто из девочек старше?
  
— Ирина!
— Какое же ты дерьмо, отец, — отпускает Владика и подходит ко мне.
— Ирина, давай поговорим, это недоразумение.
— Недоразумение — это когда ты перепутал две одинаковые сумки и уволок случайно чужую. А годами путать спальни и женщин — это предательство и скотство, Владислав. До Нового года я подам документы на развод.