Беги

– Ты детей с собой возьмёшь? – спросил он.
– Нет, конечно. – Анита повернулась к Гале: – Хочешь ещё чаю? – спросила она на русском.
Галя замахала рукой и ответила на итальянском, чтобы Бруно точно понял:
– Спасибо, мы уже поедем.
К Бруно подбежал Миша и со всего размаху врезался ему в живот:
– Папино-о-о!
– Сколько раз говорил, не врезайся так в меня, – шикнул Бруно.
  
Миша показал ему язык и хлопнул отца по ягодицам. Бруно выставил вперёд указательный палец:
– Оу, допрыгаешься у меня!
Домой ехали молча, только Беатриче время от времени вела диалоги со своими куколками на русском языке.
– Мой бывший тоже не хотел, чтобы я говорила с дочкой на русском. Боялся, что мы говорим о нём плохо, – прервала молчание Галя.
– Почему ты от него ушла? – не сдержалась Анита.
В машине повисла неловкая тишина.
– Мой папа побил маму. И нас поселили в чужой дом, где мы играем с мамой в разведчиков. В комнате мы говорим по-русски, а при тёте – на итальянском, чтобы она не поняла, что мы шпионы.
Галя тяжело вздохнула.
– Но всё равно я скучаю по нашему дому, – продолжила Беатриче, – там осталась Стеша, наша собака, я её очень люблю. А ещё у меня там дом Барби.
Всю оставшуюся дорогу они ехали молча.
 
Фрагмент из дневника Гали: 
 
Глаза её мужа меня испугали. Такие же, как у Адольфо. Никогда не забуду, как он орал и стучал кулаками по столу, и вдруг в глазах вспыхивала ярость, они наливались кровью… 
 
Каждый раз, когда я говорила, что хочу пойти работать или научиться водить машину, он сжимал челюсти и говорил, чтобы я его не злила. А однажды он так стукнул по столу кулаком, что на пол упали все тарелки и бокалы, разлилось вино, и мне пришлось оттирать его полчаса, не меньше. Беатриче тогда очень испугалась. На следующий день он просил прощения и подарил мне цветы. Я поверила, что всё наладится, а через полгода он ударил меня по-настоящему. 
 
Иногда я думаю, что ведь он ударил меня сильно всего один раз, может, больше не будет. И эти мысли меня пугают. Страшно, что я всё ещё допускаю, будто он может исправиться. 
 
  
15
 
Бруно ввалился на кухню, наступив на розовую свинку, та жалобно присвистнула.
– Папа, папа, ты придушил мою Пинки. – Катя подобрала свинку и прижала её к груди. – Бедненькая, я сейчас буду тебя жалеть, иди ко мне.
– Нефиг игрушки разбрасывать где попало, у вас полно места в детской. Я вообще всё на хер выброшу, – буркнул Бруно и шмякнулся на диван.
Анита нарезала цукини к ризотто.
– Ты мог бы помягче выражаться, всё-таки здесь дети, – сказала Анита как можно более нежным голосом. Хотя в этот раз нежный голос дался ей с трудом.
Миша подлетел к папе с игрушечной саблей и со всего разбегу бросился к нему на живот:
– Папино-о-о!
Бруно вскрикнул от боли: сын попал саблей ниже пояса.
– Так, все ушли к себе в комнату! – рявкнул Бруно.
– Дорогой, всё хорошо?
Бруно вздохнул:
– Да, всё хорошо, папа устал.
Анита хотела сказать, что он просто достал своим плохим настроением каждый день и что он только и делает, что отдыхает, благодаря тому, что вся домашняя работа на ней помимо основной занятости, но решила не усугублять.
Все уселись ужинать и ели в тишине. Анита всё порывалась спросить, как дела на работе у Бруно, но понимала, что её вопрос может ещё больше его разозлить. Миша ковырнул пару ложек ризотто и выкрикнул:
– Всё, я закончил! – и выпрыгнул из-за стола.
– А ну сядь обратно! – зарычал Бруно.
Миша уселся, взял ложку и ляпнул по ризотто так, что брызги попали в Бруно и на стены кухни:
– Плохое ризотто, плохое, вот тебе, вот тебе!
– Не играй с едой, ешь, я сказал! – прорычал Бруно.
Сын заныл:
– Мама, я не хочу это.
Анита погладила сына по руке:
– Ну и не надо, оставь.
Радостный сын выскочил из-за стола во второй раз.
– А ну марш сюда! – выкрикнул Бруно так громко, что Катя закрыла уши и испуганно посмотрела на отца.
– Папа, ты злой, – прошептала она.
Бруно стукнул по столу кулаком, тарелки подскочили, из стаканов вылилась вода.
– Так, всё, хватит! Вы меня достали все, я сказал, быстро за стол!
Миша подошёл к отцу и закричал:
– Я не хочу это есть!
Бруно схватил сына за руку, взял ложку с ризотто и грубо сунул ему в рот. Зажал Мишин рот обеими руками так, что Миша оказался словно в наморднике.
– А ну ешь, я сказал!
Миша начал вырываться. Анита выскочила из-за стола, выхватила сына из рук Бруно и закричала:
– Ты что, с ума сошёл? Ты хочешь, чтобы ему плохо стало?!
Миша выплюнул всё, что было во рту, весь красный прижался к матери, его душили слёзы, он икал. Анита взяла сына на руки.
– Нельзя заставлять детей есть! – не унималась она.
Рассвирепевший Бруно толкнул стул ногой и громко заорал:
– В моём детстве все всё ели, ты их избаловала! Они должны делать то, что я им говорю!
Аните казалось, что в ней вот-вот взорвётся бомба, которая снесёт не только дом, но и все дома по соседству. И обязательно покалечит Бруно. Только его.
«Дыши, Анита, дыши… ты слишком эмоциональна…»
Она закрыла глаза и сделала пару глубоких вдохов.
Жалобный скулёж Кати вернул в сознание:
– Мамочка… – Она сидела сгорбившись, на тарелку падали слёзы.
Анита с Мишей на руках подскочила к дочке:
– Что, солнышко?
Катя смотрела в пол:
– Я описалась…
Анита дотронулась до совершенно мокрых штанишек.
– Я не знаю, как это получилось, – пробормотала Катя, – я не мале-е-енькая…
– Ты видишь?! – прошипела Анита.
Бруно что-то прорычал и вышел в сад, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали окна.
Катя зажмурилась. Анита стиснула челюсти, отвела детей в комнату, помогла Кате переодеться в сухое. Посадила Мишу перед мультиком, Кате вручила свой телефон, смотреть видео «когда она была маленькая».
– Побудьте пока здесь, ладно? Маме с папой надо поговорить, и я скоро приду вас укладывать, хорошо?
Анита вернулась на кухню. Бруно стоял у холодильника и откупоривал пиво. Убедившись, что детей рядом нет, Анита подошла ближе и тихо отчеканила:
– Только попробуй ещё раз так пихать еду в рот МОИМ детям.
– Это и мои дети. И я их воспитываю так, как считаю нужным, а будешь мне угрожать, для тебя это плохо закончится. – Он поднёс к её лицу палец и процедил сквозь зубы: – Не забывай, что это не твоя страна. – Он сделал глоток пива и направился к дивану.
Сколько раз она слышала от него эти «ты не отсюда», «ты не знаешь законов». Обычно он говорил это тогда, когда злился, и со временем Анита привыкла пропускать его слова мимо ушей.
– Ты видел, что Катя описалась? Она боится тебя! – выкрикнула Анита и подскочила к дивану.
– Пусть боится. Я тоже своего отца боялся. Бояться – значит уважать, – равнодушно произнёс Бруно и сел на диван.
…Она, маленькая, сидит и плачет. Рядом брат. Страх, ледяной и дикий, сковывает каждую часть тела.
Анита поёжилась. Внутренняя пустота заныла.
– Ты не знаешь, что значит бояться. Страх в детстве – это плохо, у детей хрупкая психика. Я помню, как это – бояться, – дрожащим голосом произнесла Анита.
Бруно включил телевизор.
– А как дети в войну жили? Боялись, но выросли как-то. Всё, аморе, начался матч.
Анита глубоко вздохнула и шумно выдохнула, успокаиваясь. Молча вышла из комнаты. Дети не дождались и уснули. Катя прижимала зайку Люсю, Миша лежал, раскинув широко руки и открыв рот. Катя помогла ему надеть пижаму – наизнанку. Анита поцеловала обоих и вышла, погасив ночник.
Сквозь окно мансарды, расположенное на потолке, струился лунный свет, оставляя белый круг на одеяле. Анита любила их мансарду именно за это окно, за исключением ночей, когда лунный свет мешал уснуть.
  
В такие ночи ей казалось, что она спит в лесу, как в детстве. Далёкие воспоминания были совершенно размыты, но она помнила тёмное-тёмное небо, звёзды, яркую луну и мамино дыхание. Тётя Маша рассказывала про лесные походы и как они с мамой спали в одном спальном мешке. Брат хотел спать самостоятельно, а она, наоборот, только с мамой.