Разрешаю себе Любить (СИ)

Он прочитал. Долго молчал. Или мне казалось, что долго.
А потом короткий, но настоящий отклик:
«Ты мне тоже важна.Но прошу, в будущем предупреждай. Если Адам еще появится, или кто-то другой. Я ревную»
Эти слова будто бы вскрыли что-то внутри.Не страх тепло, вина, признание. Он не обвиняет. Он просит.
«Я ревную» не укор, а уязвимость. И мне хочется сказать ему ревнуй сколько угодно, только не закрывайся от меня.Но я сдержанна.
  
«Хорошо.Обещаю. Если он появится, ты узнаешь первым. Не из фото. От меня»
Снова пауза. И снова он.
Тихо. Почти шёпотом, как будто боялся услышать ответ:
«Спасибо. Я верю тебе. Просто…страшно тебя потерять. А на фото…ты будто не со мной.»
Вот она настоящая боль. Непоказная. Не от обиды от страха.От мысли, что я уже не его.Я смотрю в окно. Листья шуршат. Светофоры мигают впустую. А в сердце жар. Как от стыда. Как от любви. Как от желания вернуть всё на место.
«Ты не потеряешь. Я с тобой. Даже когда все путается, я с тобой»
«Хотела добавить… я не смотрела на него так, как смотрю на тебя.»
Но не стала. Это будет потом. Если он захочет слышать.Он не ответил. Но я вижу прочитал.А значит где-то там, в другом городе, среди тренировок и поздних завтраков он всё ещё мой.
Пока.
Несмотря на Соню. Несмотря на фото. Несмотря на Адама.Он мой, и я его. Хотя бы на одну ночь дольше.
  
31
 
Утром наша группа шла к аудитории, как на казнь.Экзамен по налогообложению у Добрянского Олега Константиновича страшное словосочетание, от которого хотелось спрятаться под парту или уехать на край света.
— Боже, как же я не хочу туда идти, — простонала Лера, прижимая к груди толстую тетрадь с конспектами, как щит. Вся она сегодня одна сплошная паника, от заломленных бровей до дрожащих пальцев.
— Ну что, девчонки, трусим? — хмыкнул Литвин Игорь, идя чуть впереди и озираясь с видом фронтового разведчика.
— Парни, может, вы как настоящие рыцари вперёд? — пропела наша мисс Вуз, Вероника, томно хлопая ресницами.
Она сегодня была особенно безупречна: волосы в идеальной укладке, губы в оттенке «экзамен сдан заранее», даже шпаргалки выглядывали из рукава, как бриллианты.
— Не-не, к Добряку первым уж увольте, — тут же отмахнулся Пашка. — Ну его, ваше рыцарство. Нам жизнь дорога.
Все заулыбались, но улыбки были нервными. Добрянский уже слыл не просто строгим он был легендой. Его «примеры» на доске напоминали криптограммы, а вопросы умели выбить стул из-под даже самого уверенного отличника.
Мы подошли к двери. Она была закрыта. Глухая, как судьба. Кто-то сглотнул.
— Ну что, у кого святой крест и последняя воля? — спросил кто-то сзади.
Молчание. Только страницы тетрадей шелестели, как прощальные письма.
— Может, просто уйдём? — шепнула Лера. — Ну его… Есть же пересдачи. Главное выжить.
— Лер, пересдача у Добряка, это не вторая попытка. Это вторая жизнь. С чистого листа. Снова весь семестр, — мрачно отозвался Литвин.
Дверь внезапно дёрнулась изнутри и скрипнула. Мы вздрогнули всем составом, будто нас окликнули по фамилиям. Из-за неё выглянул Добрянский. Без очков, но с тем самым выражением, от которого стекло леденеет в окнах.
— Заходите, — сказал он спокойно. Как будто не на экзамен звал, а на исповедь. — Начнём.
Вероника первой поправила волосы и, сделав над собой надрыв, сделала шаг вперёд.
— Мисс Вуз, значит… — усмехнулся он. — Ну, давайте посмотрим, что знает лицо факультета.
Мы столпились у дверей, словно перед краем обрыва.
— Если что — передай родителям, что я их любила, — буркнула Лера, перед тем как исчезнуть за дверью вслед за Вероникой.
Пашка перекрестился. Не в шутку.
Мы садились по одному, как в замедленной съёмке. Кто-то мямлил билет, кто-то зависал над задачами, кто-то прятал взгляд, как преступник в суде.
А Добрянский всё так же спокойно раздавал задания и взвешивал нас взглядами, как будто мы не студенты, а партии сомнительного товара.
Когда дошла моя очередь, руки чуть дрожали. Билет выпал с первого раза, как монета в автомате «Налог на прибыль организаций. Принципы исчисления и расчет»
Ну, здравствуй, роковая формула.
Я села. Точнее попыталась сесть так, чтобы не выдать дрожь в коленях и не уронить ручку, которая будто покрылась инеем. Сердце било в горле не в груди, не в ушах, в горле. Глотать было больно.
Добрянский посмотрел на меня поверх папки, в которой уже лежали чужие судьбы. Медленно снял очки, протёр стекло, словно собирался разглядеть меня по-настоящему.
— Ну, слушаю, — сказал он, спокойно, даже вежливо. Именно так хирурги говорят перед началом операции.
Я начала говорить. Слово за словом, цепляясь за то, что точно знала. Про объекты налогообложения. Про базу. Про ставку. Думала только об одном:говори уверенно, даже если внутри ты тряпка, даже если сейчас он тебя насквозь видит.
Он не перебивал. Только чуть кивал. Или поднимал бровь и тогда я спешно добавляла то, что могла забыть. Пыталась казаться спокойной. Кажется, даже получилось. Почти.
— Формула расчёта налога? — спросил он вдруг. Резко. Как выстрел.
Я замерла. На долю секунды. В голове туман. Что-то всплыло. Где-то между «доходами, уменьшенными на расходы» и черновиком в блокноте. Я выдала её, как выдыхала последнее тепло.
Добринский молча что-то отметил в ведомости. Пауза повисла такая, что хотелось её разрезать ножом.
— Ладно, — сказал он наконец. — Не самый плохой ответ. Четвёрка.
Четвёрка.
Чет-вёр-ка.
Я вышла из аудитории, как будто меня вытащили с того света. За дверью стояла Лера с круглыми глазами.
— Ну что?
— Четыре, — прошептала я.
И тут же она, Литвин, Пашка все рванули ко мне с объятиями, как будто я вернулась из экспедиции по выживанию.
— Сдала!
И всё вдруг показалось не таким страшным. Даже Добринский. Даже налоги. Даже эта чёртова формула. Потому что мы ещё здесь. Вместе.
И это было наше маленькое чудо.
Литвин театрально схватился за сердце:
— Всё, значит, не зря молились богам бухучёта. Она выжила! Мы можем жить!
Пашка фальшиво перекрестился:
— Один из нас вернулся. Значит, есть шанс. Значит, Добряк всё-таки человек, а не андроид, питающийся слезами студентов.
Лера прижала свою тетрадь ещё крепче:
— Я не хочу туда. Я не пойду. Пусть он сам выходит, ставит всем по списку и уходит в отпуск.
— У него отпуск начнётся после того, как мы сдадимся, — мрачно сказал кто-то сзади. — В прямом смысле.
Дверь скрипнула. Из аудитории вышла Вероника. Как всегда с прямой спиной и шагом королевы. Но по глазам было видно: внутри у неё только что закончился ураган. Она даже не улыбнулась впервые за всю сессию.
— Как? — спросила я.
— Три. — Она слабо махнула рукой. — Сказал: «Вы слишком уверены в себе, чтобы так слабо знать материал».
— Охренеть, — протянул Литвин. — Это же комплимент и оскорбление одновременно.
— Это философия Добряка, — пробормотала Лера. — Говорит так, чтобы ты сам не понял плакать тебе или гордиться.
— Следующий!— раздалось из аудитории.
Пашка, перекосившись, посмотрел на дверь.
— Ну, всё. Пошёл умирать.
— Ты справишься, — бодро сказала я, сама ещё не веря в свою сдачу. — Главное не называй его «дядя Олег», как в прошлый раз.
— Это было один раз! Я перепутал! — возмутился он. — И он сам похож на такого… строгого дядю.
— Строгий дядя, который сажает на пересдачу, — пробормотала Лера.
Пашка сделал глубокий вдох и исчез за дверью. Все затаили дыхание, как будто от этого зависел результат.
— Знаете… — тихо сказала Вероника. — А ведь это последний наш экзамен в этом семестре. И, может быть, вообще последний у него.
  
Мы все замолчали.
И правда.
Лето стояло на пороге, дышало жаром из открытых окон. Где-то впереди каникулы, свобода, южные города, ночные прогулки. Но сейчас только мы. Эта аудитория. И Добрянский.