Внимание! Мы ищем маму (СИ)

В доме было тихо.
Тесть и теща уже спали. Я заглянул в комнату к сыновьям. Степа спал, сжавшись калачиком, на лице остались следы от слез. Тема раскинулся звездочкой, его дыхание было ровным и безмятежным. Я поправил у обоих одеяла и пошел в нашу с бывшей женой комнату, скинул одежду и рухнул на кровать. Мыслей не было, только тяжелая, свинцовая усталость.
Я провалился в сон, как в бездну.
  
Мне снилось, что я бегу по темному лесу. Впереди мелькает огонек – то ли окно, то ли светлячок. Я бегу изо всех сил, но не могу догнать. А сзади на пятки наступает чей-то тяжелый, мерзкий смех. Смех Васи? Костика? Не знаю. Я просто продолжаю бежать и не оглядываться.
И вдруг сквозь сон я почувствовал что-то теплое и мокрое. Сначала это вписалось в сон – будто я бегу по луже. Но ощущение стало навязчивым, липким. Я застонал и попытался отодвинуться, но не смог. Потом услышал тихий всхлип.
Я резко открыл глаза. В кромешной темноте комнаты я разглядел маленький силуэт, прижавшийся ко мне.
– Мама… – прошептал Тёма, утыкаясь мокрым лицом мне в бок. – Мама, велнись…
Сердце упало куда-то в пятки.
Я включил ночник на тумбочке. Малыш лежал в промокшей насквозь пижамке, а вокруг него на простыне растекалось большое мокрое пятно. Он описался… опять. И теперь дрожал от страха и холода.
Во мне не было ни капли злости. Ни раздражения. Только острая, режущая боль. Он звал маму. Ту, которая ушла не обернувшись. И нашел утешение у меня.
– Ничего, малыш, ничего страшного, – я сел, взял его на руки. Он прижался ко мне, весь напряженный, ожидая крика или шлепка. – Это ерунда. С кем не бывает.
Я отнес его в ванную, снял мокрую пижаму, быстро обтер влажной салфеткой. Его маленькое тельце дрожало.
Мы вернулись в комнату, и я достал из пакета упаковку подгузников, что купили днем. Вскрыл и достал один. Что за чудо-юдо. Это как? Это куда? Липучки какие-то.
Развернул чистый подгузник и, ковыряясь в полутьме, попытался его надеть. Получалось криво и нелепо, но вроде бы держался.
Скинул промокшую простыню, натянул сухую. Все движения были медленными, будто засыпающими. Я лег, укрылся одеялом и притянул Тему к себе, прижав его спиной к своему животу, укрыв его до подбородка.
Он вздохнул глубоко, судорожно, всем телом, его дрожь потихоньку утихла. Через пару минут его дыхание стало ровным и глубоким. Тёма уснул.
Я лежал, прижимая к себе это маленькое, беззащитное существо, и слушал его ровное дыхание. Тепло от его тельца медленно проникало в меня, растворяя ледяную скорлупу, которая сковывала грудь с тех пор, как я нашел те свидетельства. В нос снова ударил едкий, но теперь уже почти привычный запах детской мочи, смешанный со сладковатым ароматом присыпки.
И странное дело — сейчас этот запах не вызывал отвращения. Он был… настоящим. Частью этой новой, пугающей, но единственно верной реальности.
Я уткнулся лицом в мягкие волосы Темы, вдохнул его детский запах, и что-то в груди дрогнуло и потекло, как лед под весенним солнцем. Это была не жалость. Это было что-то большее, тяжелое и одновременно светлое.
Чувство долга, которое перестало быть тяжким бременем, вдруг превратилось в тихую, непоколебимую уверенность. Да, он не мой по крови. Но сейчас, в этой тишине, когда он доверчиво прижался ко мне, вся его жизнь, все его будущее зависели только от меня.
И я не мог, не имел права его подвести.
Я так и не смог снова заснуть.
Лежал и смотрел, как за окном ночная синева постепенно сменяется серым, предрассветным светом.
Мысли разбегались: Настя, ее вопрос, Костик, документы, Роза… Но все это было где-то далеко, за плотной стеной тишины и покоя, которую создавало это спящее на моей руке дитя.
Первые лучи солнца робко пробились сквозь занавеску, когда дверь в спальню скрипнула. Я приподнялся на локте. На пороге стоял Степа, бледный, с огромными испуганными глазами. Он сжимал в руках край своей старой пижамы.
– Пап? – его голос был беззвучным шепотом.
– Что случилось, Степан? – я ответил также тихо, боясь разбудить Тему.
– Там… там к нам гости пришли, – Степа сделал шаг внутрь, его взгляд упал на спящего брата, и на лице мелькнуло облегчение. – Бабушка их впустила. Они в зале.
– Кто? – я осторожно высвободил свою онемевшую руку из-под Темы и сел на кровати, костяшки спины похрустывали.
Степа лишь пожал плечами, его испуг не утихал.
– Не знаю. Тетя одна и дядя. В форме. Как милиционер.
Ледяная игла пронзила меня от макушки до пят. Опека. Так быстро. Юрист предупреждал. Я резко встал, голова на секунду пошла кругом от недосыпа и адреналина. Натянул первые попавшиеся штаны, футболку. Сердце колотилось где-то в горле, сжимая его мертвой хваткой. Они пришли за Темой. Они не дадут мне ни дня, ни часа.
Я вышел в коридор, Степа жался у меня за спиной, как цыпленок. Из зала доходили приглушенные голоса. Я сделал глубокий вдох, расправил плечи, пытаясь собрать в кулак всю свою волю, и вошел.
В центре комнаты, на стареньком диване, сидела женщина лет пятидесяти в строгом сером костюме, с невозмутимым, как у бухгалтера, лицом. Рядом, прислонившись к косяку двери, стоял участковый — не Костик, а какой-то молодой, незнакомый. Его взгляд был отстраненным и профессиональным.
Теща, Катерина Михайловна, металась между ними и буфетом, пытаясь накрыть на стол. Ее руки дрожали, и чашка звякнула о блюдце.
– Вот и Андрей Игнатьевич, – залепетала она, увидев меня. – Сыночек, это к тебе… из органов опеки.
  
13.
 
Женщина подняла на меня холодные, все оценивающие глаза.
– Проскуров Андрей Игнатьевич? Я – специалист органа опеки и попечительства, Иванова. У нас поступила информация о ненадлежащих условиях содержания несовершеннолетних детей, находящихся у вас на воспитании. Нам необходимо провести обследование.
Ее взгляд скользнул по мне, от моей помятой футболки до босых ног, затем медленно обвел комнату, задерживаясь на потертой мебели, пыльных углах и засаленном ковре. Я видел, как ее тонкие губы сжались в почти незаметную, но красноречивую ниточку. Молодой участковый бесстрастно достал блокнот.
– Какие именно условия вас интересуют? – выдавил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Я пытался поймать взгляд тещи, но она, бормоча что-то о чае, сбежала на кухню.
– Все, – ответила Иванова, и в ее голосе прозвучала сталь. – Начиная от санитарного состояния жилья и заканчивая обеспеченностью детей предметами первой необходимости. Где они сейчас?
– Спит младший, – резко сказал я, перекрывая ей путь в коридор. – Старший здесь.
Степа, услышав это, вжался в мою спину еще сильнее. Иванова холодно окинула его взглядом, заметив поношенную пижаму и испуганное лицо.
– Я настаиваю на осмотре второго ребенка, – заявила она и сделала шаг вперед.
В этот момент с кухни донесся взволнованный голос тещи:
– Настенька, родная, заходи! К нам тут… проверка!
И дверь распахнулась.
В проеме стояла Настя.
В легких джинсах и простой кофте, с сумкой через плечо, она казалась лучом света в этой мрачной, напряженной атмосфере. Ее взгляд мгновенно оценил ситуацию: мою напряженную позу, испуганного Степу, чиновника на диване и участкового у двери.
– Здравствуйте, – четко сказала она, входя в комнату. Ее голос, чистый и уверенный, разрезал гнетущую тишину. – Я Петрова Настасья, детский врач. А вы к моим пациентам с проверкой?
Иванова, слегка опешив, выпрямилась.
– Это не ваше дело. Мы проводим плановое обследование.
– По чьему сигналу? – Настя подошла ко мне, встала рядом, плечом к плечу. Ее присутствие ощущалось как физическая поддержка. – Вчера я лично осматривала обоих детей. Да, есть признаки педагогической запущенности, но прямой угрозы жизни и здоровью нет. Состояние младшего требует наблюдения, именно поэтому я пришла – для планового осмотра. А вы, вижу, опередили.