Искупленные грешники (ЛП)

– Знаешь пекарню на главной улице Ямы?
Я киваю.
– Прикрытие для отмывания денег.
Я никогда до конца не была уверена, что значит «отмывание денег», только что плохие парни делают это в кино. Все же я изображаю легкий шок, потому что это кажется правильной реакцией. И я рада, что сделала это, потому что мне нравится, как его взгляд снова скользит по моим губам, и как дергается его собственный от потехи.
  
– Ты шутишь.
– Нет. – Он почесывает бороду, прежде чем добавить: – А их «домашний» морковный торт – из Costco.
На этот раз мой шок неподделен. Мой рот приоткрывается, и из него вырывается недоверчивый смех.
– Ладно, теперь ты точно шутишь. Они берут по пять долларов за кусок. Боже, кто–то должен на них пожаловаться.
Он поднимает бровь.
– Кому?
– Полиции, очевидно.
Он вытирает рот тыльной стороной ладони. В глубине души я надеюсь, что он делает это, чтобы скрыть ухмылку. Мысль о том, что я могу заставить Бугимена улыбнуться или, осмелюсь сказать, рассмеяться, вызывает у меня прилив безумия.
В тонкой полоске темноты, разделяющей наши источники света, повисает тишина. Кончик его сигареты потрескивает при каждом вдохе; таймеры наших ламп тикают несинхронно. Я царапаю стену и поправляю пайетки, пришитые к моему платью. Пытаюсь сделать хоть что–то, чтобы не было так очевидно, что я пялюсь на него. В конце концов он бросает окурок в кучу других и, когда снова поднимает на меня взгляд, в его глазах мелькает знакомое холодное презрение.
– Ты и правда добрая самаритянка, да?
Это звучит как оскорбление, но прежде, чем я успеваю почувствовать обиду, его тепловая лампа гаснет, и он погружается во тьму.
Мой желудок сжимается, но пульс учащается. С каждой секундой тишина становится все более напряженной, и я задерживаю дыхание, в глубине души надеясь, что он не включит лампу снова. Сжав кулаки, я смотрю в пустоту под защитой своей лампы. Не слышно ничего, кроме шума дождя и биения моего сердца.
Сделать шаг в сторону было бы ужасной ошибкой. Я все равно это делаю. Ещё один шаг – и я оказываюсь на пути ночного холода. Ещё один шаг – и тьма поглощает мои пятки, ноги, а затем и меня целиком. Даже ледяной дождь, обжигающий мою обнажённую спину, не может заставить меня замёрзнуть; жар, охватывающий мою грудь, слишком силён. Он исходит от его тела, от напряжения, от всего этого волнения.
Когда он наконец говорит, его голос звучит в пустоте, как скрежет гравия.
– Ты вторгаешься в личное пространство каждого мужчины?
– Ты хочешь услышать, что есть только ты?
Эти слова сорвались с моих губ, как тающее масло, и я не жалею ни об одном из них. Находиться в темноте с этим мужчиной – все равно что пить крепкий алкоголь. Это развязывает мне язык, лишает запретов.
Тишина. От неё у меня кружится голова. Кровь приливает к моей голове, лишая меня кислорода и остатков приличия.
– Я знала, что я тебе нравлюсь. – Это вырывается бездыханным, лихорадочным шепотом. – Боже мой. Я знала.
– Я что, похож на парня, который запал бы на девушку, у которой есть блеск для губ на каждый день недели? – хрипит он.
Я смеюсь неестественно и нервно.
– У какой девушки может быть всего семь блесков для губ?
Сухое смешок от удовольствия пробегает по моей груди и сворачивается где–то между грудей. Ни одно оскорбление на этой земле, завуалированное или нет, не сможет задеть меня так сильно. Слишком поздно: его молчание было слишком долгим и слишком громким, я уже поймала его и сохранила, чтобы потом зациклиться на нём.
Пламя жара касается моей щеки. Оно скользит по линии челюсти и затвердевает в прикосновении к уголку моего рта.
Все нервные окончания в моём теле устремляются к этой единственной точке соприкосновения. Они вибрируют, когда его палец проводит огненную линию по моей нижней губе.
О боже. У меня отвисает челюсть, и я делаю отчаянный, прерывистый вдох. Я бы испугалась, что у меня галлюцинации, если бы не слабый привкус табака на его пальце. Я никогда не испытывала тяги к никотину, но, чёрт возьми, вкуса пассивного курения достаточно, чтобы я стала зависимой.
Его вопрос звучит напряжённо, в нём сквозит сдержанность и что–то более мрачное.
– Когда у тебя свидание?
Что?
А, точно. Дэвид–головастик. Я забываю о его существовании в лучшие времена, не говоря уже о том, когда я в пятнадцати сантиметрах от кубиков пресса Габриэля Висконти и ровно в нуле сантиметрах от его прикосновения. Он – последний, о ком я хочу думать сейчас. Черт, я вообще не хочу думать ни о чем другом.
При свете у меня никогда не хватило бы смелости вести себя так. Я не узнаю эту версию себя: я вся – жар и гедонизм вместо самосохранения и здравого смысла.
Может быть, поэтому я наклоняюсь вперед, чтобы почувствовать, как мой следующий вдох сливается с его дыханием.
– А что? Пытаешься выяснить, когда у меня есть окно в расписании?
Он оттягивает мою нижнюю губу так сильно, что у меня сжимаются бедра.
– Чтобы знать, когда освободить свое.
Адреналин разрывает меня, как перегоревший предохранитель. Дым горячий, он прожигает мои вены и искажает все мои моральные принципы.
Это прозвучало как угроза, но мне этого недостаточно. Капля пота скатывается по моему затылку, и, хотя я не вижу дальше собственного носа, мое зрение сужается в узкую линию. Все, о чем я могу думать, – это копать глубже, вырывать из него ревность своими когтями. Мне нужно больше.
– Не волнуйся, – выдыхаю я. – Ты узнаешь, когда я выложу об этом в своем Инстаграм.
Воздух сжимается перед щелчком. Полсекунды предупреждения до того, как тьма разбивается.
Свет, самого яростного оттенка красного, заливает нас. Мои зрачки сужаются, и я отшатываюсь. Придя в себя, я понимаю, что Габриэль снова включил тепловую лампу.
Он застыл, как камень, мертвенно тих и находится слишком близко для комфорта. Его взгляд мог бы выжечь сырую землю.
Холодное осознание сжимает мою шею и оттаскивает назад.
Тьма не просто скрывает все грехи; она заставляет забыть, каким должно быть чувство страха. Стоя там, залитый цветом крови, Габриэль Висконти олицетворяет его.
Его взгляд пылает каждым дурным поступком, который он когда–либо совершал и о котором не сожалеет. Каждая выигранная им драка запечатлена в жестких линиях его челюсти, горла и плеч. Шрам на его лице – единственная линия разлома в чем–то иначе неразрушимом.
При свете или в темноте, я, должно быть, рехнулась.
Единственная часть его, что движется, – это глаза, следящие за моим дрожащим отступлением.
Моя спина ударяется о дверь; я поворачиваюсь, чтобы открыть ее.
Но два тихих слова останавливают меня.
– Отмени его.
Они ползут вверх по моему позвоночнику, как спичка, грозя разжечь снова все, что свет только что погасил.
– А если нет? – хриплю я.
Его пауза становится напряженной.
– Тогда, полагаю, увижу тебя там.
Глава 26
Рен
Салон Privé расположен на набережной в дальнем конце Дьявольской Бухты. Это одно из тех заведений со строгим дресс–кодом и меню без указания цен. Я много раз проходила мимо его неприметной двери, но у меня никогда не было ни необходимости, ни бюджета, чтобы увидеть, что находится по ту сторону.
Я захожу внутрь и замираю в прихожей, пытаясь впитать все это, не выглядя при этом посетителем зоопарка.
Пахнет лимоном и старыми деньгами, запертыми в стенах из темного дерева. Бра на стенах расположены слишком далеко друг от друга, создавая больше теней, чем света. Столы тоже расставлены далеко друг от друга, застелены белыми скатертями и сервированы столовым серебром, из–за которого братья и сестры ссорятся в завещании бабушки.
  
Боже. Я молюсь про себя, чтобы мне не пришлось доставать кошелек, когда принесут счет, потому что сомневаюсь, что могу позволить себе даже стакан водопроводной воды в таком месте, не говоря уже о полноценном ужине.
Ко мне подходит ухоженная брюнетка с планшетом.