За магическим прилавком. Дилогия (СИ)
– Впечатляет, – иронично скривил губы колдун. Так, что было видно: вовсе он ни капельки не впечатлился. – Только ты не принял во внимание вот что: одно дело выпросить у лавки то, чего нет, и совсем другое – то, чего в принципе быть не может. Любому, кто знает физические и магические законы на уровне хотя бы первого курса академии…
Я скрипнула зубами. Еще одна шпилька в сторону инспектора. Ну сколько можно выпендриваться!
– …должно быть ясно.
– Помолчи!
Инспектор вдруг сделал шаг так, чтобы встать между мной и колдуном. Словно пытался оградить меня от чего‑то.
– Что? – не понял тот и тут же продолжил: – В общем, любому ясно: эта ваша пробка не просто несуществующая, а невозможная вещь. Заткнуть червоточину так, чтобы не вливать в это магию, невозможно.
– Невозможно?
Сердце рухнуло куда‑то вниз.
– Именно. Сама природа червоточин такова…
– Да замолчи ты уже! – рявкнул на колдуна инспектор. – Ну зачем, зачем ты стал это объяснять? Ведь могло получиться. Пока Маша не знала, что это невозможно, могла бы попросить у лавки такую магическую пробку. И я практически уверен: лавка сделала бы невозможное. Точно так же, как создавала несуществующее, когда не предполагала, что оно не существует.
Колдун смотрел на нас как на двух идиотов.
– То, что ты говоришь – полная чушь. Вы, разумеется, можете попробовать, и в исходе этой попытки я уверен на сто процентов. Но по старой дружбе дам тебе такую возможность. Три дня отсрочки. Или вы добываете эту свою несуществующую пробку, или я забираю лавку.
– Добудешь ее, как же, – огрызнулся инспектор, – если кто‑то не может удержать язык за зубами, когда ему человеческим языком говорят: «Помолчи».
Они стояли друг напротив друга, и казалось, еще чуть‑чуть – и здесь будет драка. Уж не знаю, магическая или простая человеческая, но будет.
Колдун расхохотался.
– Ну конечно, дело именно в этом. А не в том, что такая штука в принципе невозможна. Понимаешь? Не‑воз‑мож‑на!
Он повторил эти слова по слогам. Инспектор повернулся ко мне. В его глазах читалось растерянное: «Не слушай его, пожалуйста. Он ерунду говорит!»
Мне стало так обидно за графа, так захотелось его поддержать, что я сказала:
– Не понимаю, что тут невозможного.
Колдун открыл было рот, явно намереваясь подробно мне все объяснить, но тут уж инспектор не выдержал и рявкнул во весь голос:
– Заткнись! Открывай уже свой портал, возвращаемся.
Колдун что‑то недовольно пробурчал, но все‑таки направился прочь от червоточины. Граф бросил последний взгляд на свое сердце (под этим взглядом оно снова забилось быстрее), и мы двинулись прочь.
Я торопилась. Хотелось как можно скорее добраться до лавки, чтобы доказать этому заносчивому колдуну, что инспектор прав и для нас с лавкой нет ничего невозможного. Только в глубине души застыл страх. А вдруг он прав? Вдруг это как «делить на ноль нельзя»? И не потому, что кто‑то запрещает, а потому, что для этой нелепой задачки решения не существует.
Глава 30
Зайдя в лавку, я как‑то сразу передумала о чем‑то ее просить. Выглядела она, прямо скажем, неважно. И даже та небольшая уборка, которую начал колдун, не особенно помогла справиться с учиненным разгромом. Везде по‑прежему мусор, обломки, застывшие потеки разбитых зелий, а еще за наше недолгое отсутствие все горизонтальные поверхности укрыл толстый слой невесть откуда взявшейся противной липкой пыли, и чем ее оттирать мне было решительно не понятно.
На прилавке валялась открытая шкатулка без малейших признаков гульденов. Я растерянно обернулась к инспектору.
– Это что же, колдун?
Нет, конечно, я много чего могла от него ожидать. В конце концов, он собирался выкачать отсюда всю магию и бросить нас с инспектором пропадать в чужом и чуждом мире. Но украсть монеты… Это еще что за крохоборство? Коляшка ведь своими глазами видел: у него и замок имеется, и слуги. Что ему наши жалкие монетки?
– Нет, конечно, – с усмешкой покачал головой инспектор. – Не сомневаюсь, мой старый знакомый и не на такое способен, но думаю, денег наших не брал.
– А кто же тогда? Тут кроме нас никого нет…
Я покосилась на дверь. Вдруг, пока мы ходили на экскурсию к червоточине, нас ограбили? А тут царит такой разгром, что не сразу и поймешь – украли что‑то или нет…
– Как кто? Лавка. Взяла компенсацию за испорченный товар. И полагаю, еще возьмет. Думаю, нам долго придется торговать без прибыли.
Инспектор замолчал. А я сказала про себя то, что не сказал он: «Если, конечно, будет чем торговать».
Так, долой уныние и безнадегу! У нас есть что‑то, похожее на план, и мы еще побарахтаемся! Я еще раз окинула взглядом свои разгромленные владения.
– Не думаю, что сейчас следует ее о чем‑то просить, – тихонько шепнула я инспектору. – Сначала неплохо бы навести порядок.
Он тут же со мной согласился, что неудивительно. Все‑таки не слепой, да и о нравах лавки кое‑что знает. И в настроениях лавки немного разбирается, не просто же так его взяли инспектором.
– Что ж, значит, я переоденусь, – объявила я и ушла в свою комнату.
Извлекла из недр шкафа джинсы и маечку, в которых сюда явилась и делала свою первую генеральную уборку. Боже, кажется, это было сто лет назад! А ведь на самом деле совсем недавно. Я переоделась и покрутилась перед зеркалом. Быстро же я успела привыкнуть к здешней манере одеваться! Сейчас обтягивающие джинсы и маечка на тонких лямках казались мне почти неприличными. Ну да ничего. Пришлось даже напомнить себе, что именно так я раньше и одевалась, и ничто меня не смущало. А заодно вспомнить, как неудобно делать уборку в длинном платье с воланами. В общем, в конце концов я смогла убедить себя в том, что ничего особенного в моем нынешнем виде нет, и наконец‑таки выйти из комнаты.
А выйдя, обнаружила в торговом зале инспектора.
Одет он был ничуть не наряднее меня.
Простые брюки да рубашка с закатанными рукавами. Застала я его в тот прекрасный момент, когда он выжимал тряпку, и мышцы на руках напряглись, заиграли. Я невольно вспомнила крепкие объятия, залюбовалась… самым прекрасным мужчиной, которого мне когда либо доводилось встречать в своей жизни. Надежный, умный, рассудительный… список достоинств я бы могла продолжать бесконечно. Еще и красавец подтянутый, а как глянет с улыбкой, так у меня дыхание перехватывает. Наблюдать за ним занятым уборкой было непривычно и в то же время сладко. Особенно меня подкупало, что какой еще граф не погнушается черной работы?
Опомнилась я, когда из‑за прилавка, прихрамывая и ругаясь на чем свет стоит, выбралась пострадавшая в бою метелка, обозвала меня безрукой бездельницей, лентяйкой и ротозейкой, после чего, не прекращая комментировать мою вопиющую безучастность, принялась сметать с полок этикетки, слишком грязные, чтобы их оставлять.
Еще и граф отвлекся, хмыкнул, иронично выгнув бровь.
Я смущенно отвернулась, прикидывая с чего начать. Смотреть, как другие работают, приятно, однако по отношению к инспектору неправильно. В конце концов порядок в лавке моя должностная обязанность, не его.
Проведя пальцем по выпавшей на прилавок пыли, я скривилась от неприятного ощущения, будто в лужу киселя залезла.
– Это магический осадок, – не очень понятно объяснил инспектор. – Повезло, зелье чистоты уцелело, я его в воду добавил даже чуть больше, чем по инструкции.
– Повезло, – кивнула я.
Двигаться я решила сверху вниз: протереть полки, все лишнее сбрасывая вниз, в отдельную кучку собрать поломанные, но не уничтоженные артефакты, потом оттереть столешницу, стены…
Работа закипела.
Глядя, как от каждого движения моей тряпки на полки возвращается чистота, я постепенно втянулась в процесс и даже начала получать удовольствие: моя лавочка снова становилась опрятной красоткой – приятно посмотреть и не стыдно клиентов приглашать. Немного усилий, и порушенное великолепие вернется. Только какие теперь клиенты? Я покосилась на сундук и потянулась за очередным амулетом. На первый взгляд хрустальный шар не пострадал, но только на первый: безупречно гладкую поверхность перечеркнула царапина. Амулет в форме глаза, обещающий забрать у хозяина бессонницу, лишился пары имтирующих ресницы черных вставок. Свечи не пострадали, как и флакон с зельем красоты, а вот фляжка, в любую жару хранящая воду холодной, прохудилась. Доставая следующий амулет, я спиной врезалась в инспектора.