Все потерянные дочери (ЛП)

Она слегка оборачивается — едва заметный жест. Арлан выпрямляется.
— Насколько мне известно, хотя я не могу говорить от его имени, король Девин из Нумы поддержит войну, если в неё вступит Илун.
— У нас есть поддержка Эреи, Нумы, и, полагаю, также Сулеги, — добавляет она и бросает взгляд на Эльбу.
— Я тоже не могу говорить за королеву Друсилу, — говорит он, — но да. Вся эта кампания была ради последней войны, которая принесёт всем нам свободу. — Короткая пауза. — Сулеги поддержит её.
  
На самом деле он может говорить от её имени. Потому что настоящая королева мертва, и теперь должна править её внучка — маленькая Юма. Эльба скрывает это, чтобы защитить дочь своего возлюбленного — принца, влюблённого в генерала своей армии.
Если кто и знает это, так это мы с Ниридой — благодаря тому, как Ева и Одетт вывернули всё наизнанку на той самой аудиенции, когда просили королеву о помощи.
Юма согласилась сражаться за Эрею. За Одетт. А не за Лиру.
— Эрея, Нума, Сулеги. А шабаши?
Камиль поднимает подбородок.
— Шабаши Сулеги пойдут на войну. Но мы не поедем в Илун. Наш народ нуждается в нас дома. Мы будем ждать там, пока начнётся война.
— Солдаты Сулеги поступят так же, — подтверждает Эльба.
Они обмениваются понимающим взглядом.
— Часть армии Эреи останется здесь — поможет с переходом власти, — говорит Нирида. — Остальные отправятся с Королевой Королев в Илун — для охраны и поддержки, но и для того, чтобы быть готовы, когда начнётся война.
Ева смотрит на Одетт.
— А Дочери Мари, не входящие в илунийские шабаши?
Вопрос задан для вида. Для представления.
Одетт не двигается. Отвечает спокойно:
— Дочь Мари, которая не присутствует, отправится в Илун.
Камиль напрягается. Кайя таращится на неё. Ева хмурится.
— Что она несёт? — шепчет мне Нирида.
— Понятия не имею.
Воцаряется пауза. Ева колеблется: спросить прямо или продолжить, будто ничего не произошло. Но замешательство берёт верх.
— Значит, ты не поедешь, Дочь Мари?
— Я не Дочь Мари, — отвечает Одетт. Её голос звучит, как приговор — тихо, но неоспоримо.
Камиль теряет самообладание, разворачивается к ней полностью, в глазах — напряжённое ожидание.
— Кириан… — шепчет Нирида, тревожно, но я не отвечаю. Потому что и сам не имею ни малейшего понятия…
— Я — Дочь Гауэко.
Слова падают, как каменная плита, вызывая тишину и вес, от которых по спине бегут мурашки. Никто не осмеливается нарушить их, пока она сама вновь не заговорит:
— И я поеду в Илун, чтобы сражаться за Землю Волков.
Слышу приглушённые ругательства, шёпот тех, кто решается заговорить.
— Да чтоб мне, — бурчит Нирида, так громко, что вздрагивают те, кто сидит рядом. — Да чтоб этой проклятой короне, Моргане и всем её…
— Что она несёт? — перебивает её капитанша Нисте, сидящая рядом с нами.
Нирида замолкает — потому что сама не знает, что это всё значит.
Я смотрю на Одетт. Теперь все смотрят на неё — с настороженностью и страхом. Она прекрасна, холодна, отстранённа, как будто не замечает, какое потрясение вызвала своим признанием.
Именно Ева — в образе Лиры — берёт на себя обязанность вернуть порядок. Она одна может притвориться, будто подобное заявление её не тронуло, и перенаправить разговор. Сделать вид, что ей всё равно, кто такая Одетт — и говорить о восстановлении Эреи, о солдатах, о поездке в Илун и о войне с Львами.
Всё это время я смотрю на Одетт.
А она — прямо перед собой.
Когда совет завершается, она уходит прежде, чем я успеваю её догнать. Капитаны поднимаются, перемешиваются со своими лейтенантами, подходят к ведьмам — и те тоже растворяются в толпе. А Одетт исчезает.
Она встаёт резко, ловко двигается между людьми, быстрее, чем я успеваю за ней. Я замечаю только проблески медных волос, вспыхивающих то тут, то там, как она обходит углы, петляет по коридорам, срезает путь — пока не выходит из дворца.
Здесь всё ещё слишком много людей. Живых — и мёртвых.
Раненых переносят, тела уносят, покрытые белыми саванами. И хотя ведьм больше не сжигают, небо над Эреей ещё долго будет затянуто дымом.
Я знаю, что Одетт замечает моё присутствие — она замирает на мгновение, бросает взгляд через плечо и снова идёт вперёд. Но я её не зову. Не останавливаю.
Я иду за ней по саду, прочь от раненых, от солдат, снующих туда-сюда, от тех, кто всё ещё празднует вчерашнюю победу.
Я вижу, как она обходит главное здание, покидает двор и сворачивает на одну из каменных дорожек, ведущих в другой сад — с песчаниковыми стенами, сияющими под солнцем. Там, на повороте, она исчезает из виду, уходя вглубь.
Вид этих садов сильно отличается от того, каким он был зимой. Но холод ещё остался — в синеве неба, в густо-зелёной листве колючих кустов… И всё же вокруг — цветы. Десятки цветов: пышные розы, фиалки, пробивающиеся сквозь колючки, яркие лилии, тёмно-фиолетовые мальвы…
Я иду по тропинке, по которой она скрылась, среди кустов, дающих укрытие, и стен, отбрасывающих тень. Но за спиной вдруг раздаётся лёгкий звук — и я оборачиваюсь, слишком поздно.
Обнажённые пальцы, без оружия, мягко ложатся мне на шею. В этом нет угрозы, но в её прикосновении — опасность. И голос Одетт у моего уха:
— Вы следили за мной, капитан?
— Или вы ждали меня, моя королева?
Одетт отступает от меня, обходит, не разрывая прикосновения. Её пальцы скользят по чувствительной коже шеи, обещая… нечто тёмное. Она смотрит на меня.
— Ты говорил, что ничего не помнишь, — произношу я, уже серьёзно.
Одетт прерывает касание, делает пару шагов назад — задумчиво, как бы рассеянно. Потом поворачивает в один из переулков между каменными стенами.
Над головой — солнце. Но здесь, внизу, среди листвы и камня, царит тень.
Один солнечный луч прорывается сквозь ветви колючего куста и освещает щёку Одетт.
— Ты хочешь задать мне вопрос? — предлагает она, продолжая идти задом наперёд.
— Вопрос тот же. Что ты сделала, Одетт?
Её лицо спокойно.
— Ответ тоже не изменился.
Ложь. Та же ложь, которую она может мне предложить.
— Что значит — ты больше не Дочь Мари?
Она поднимает руку, её пальцы скользят по каменной стене, обвитой плющом. Она идёт неспешно. Я тоже.
— Это значит, что теперь я — Дочь Гауэко.
Мы подходим к развилке. Одетт на мгновение останавливается. Я тяну руку, чтобы взять её за ладонь — но в тот же миг она делает выбор и уходит по одному из путей, спиной ко мне.
— И что это значит? — спрашиваю.
Одетт смотрит на меня через плечо:
— Не знаю, — отвечает.
Вскоре стены исчезают и свет возвращается. Одетт покидает аллею, и я следую за ней в другой сад. Сюда вели и другие тропы. Здесь несколько входов — перекрёсток тихого лабиринта.
Ничего особенного, но всё красиво: клумбы с кустами, из которых тянутся ароматные цветы, уютные уголки, покрытые густой изумрудной травой, и галерея с арками, пересекающая сад полумесяцем.
Именно туда она направляется — среди каменных колонн, по которым карабкается плющ, среди цветов, переживших зиму.
— Как ты можешь не знать? — настаиваю я.
Пытаюсь казаться терпеливым, но внутри всё нервно сжимается.
Одетт идёт по галерее, обвивая шагами колонну за колонной, будто сама стала цветком, вьющимся вверх.
Она не отвечает — и я понимаю: я задаю не те вопросы.
Я делаю шаг быстрее и догоняю её. Хватаю за запястье, как раз когда галерея заканчивается.
— Ты мне не доверяешь?
Зелёные глаза, такие, что всегда напоминали мне лес, сверкают.
— А ты? Ты доверяешь мне, Кириан?
  
В её голосе — упрёк, и он застаёт меня врасплох. Я отпускаю руку.
Одетт выходит из-под арки и вновь уходит в сад. Травы здесь чуть выше обычного — её щиколотки теряются в зелени.
Садом давно никто не занимался. Потому плющ так разросся, и колючие кусты готовы поглотить всё вокруг.