Все потерянные дочери (ЛП)

У меня пересыхает горло. Я не нахожу слов. Делаю шаг, беру его руку, грубую от тренировок, и сжимаю. Он смотрит сначала на наши переплетённые пальцы, потом на меня.
— Это был офицер Львов, верный Морганы и Аарону. Один из тех, кто вершил худшие злодеяния против Волков. — Его челюсть сжимается. Его ладонь крепче обхватывает мою. — И я спал с ним. Не раз.
Слова давят на него, словно тяжесть на плечи. Я глажу его щёку. Он склоняется к моей ладони, закрывает глаза, будто слишком устал.
  
— Это то, что сегодня показали тебе деабру?
Он кивает, не открывая глаз.
— Я ему нравился. Очень. Я быстро понял, что он хочет. Как двигается, что говорит… Я точно знал, что ему понравится, и не колебался это давать. — Он смотрит на меня, замолкает на пару секунд. — Я думал, смогу выключить себя. Что это будет как задание. Что я забуду. Но… Всё осталось. Перепутанное, изломанное.
Кириан прижимает ладонь к груди, и я вижу, как белеют его костяшки. Вода, вдруг ставшая особенно холодной, продолжает струиться между нашими ногами.
— Думаю, я могу понять, что ты чувствуешь, — произношу осторожно. — Меня тоже учили, что моё тело, мой облик и манеры — всего лишь инструмент в руках Ордена. Еву учили тому же, и мы обе делали вещи… Я понимаю тебя, — повторяю, когда слова кончаются.
Не стоит напоминать ему то, что я уже однажды призналась Нириде и ему: если я так хорошо понимала, что чувствовал Кириан рядом с Лирой, то потому, что сама когда-то пережила это с ней. Ради Ордена я была готова на всё, и хотя я действительно желала Лиру, главной причиной всегда оставалась миссия, успех. Ради них я бы пошла на всё.
Я опускаю руку, и, когда прикосновение обрывается, он открывает глаза.
— Ты думаешь об этом?
— Иногда, — признаюсь.
— Я давно не вспоминал… о нём. Но сегодня это было таким реальным… — его кадык дёргается. — Худшее то, что теперь, зная, к чему всё привело, к чему нас довели наши решения… я сделал бы то же самое снова.
— Потому что ты действовал теми средствами, что у тебя были, — говорю я и слегка тяну его к берегу. Кириан следует за мной. — Боль прошлого не может определять наше настоящее. Ты должен простить себя.
Кириан улыбается — впервые за всё время по-настоящему искренне, живо, с радостью. Он склоняется ко мне чуть ближе, и пара капель с его волос падает на мой нос, когда он так приближается.
— Спасибо, — шепчет он.
Его большие пальцы нежно гладят мои руки, и он касается губами уголка моих уст — лёгкий, целомудренный поцелуй.
— За что? — выдыхаю я.
— Потому что теперь это стало легче. — Он трётся носом о мой и выпрямляется. — Пойду поищу, чем вытереться.
Я поднимаю руку, улавливаю лёгкое дуновение ветра и делаю его своим, пока нас не окутывает тёплый вихрь и не сушит нас за миг.
Кириан смотрит с приподнятой бровью, и в его глазах вспыхивает тот озорной блеск, который я так люблю.
— Хвастунишка, — мурлычет он.
Он берёт сложенный плащ, расправляет его и стелет на траву, прежде чем натянуть штаны и сесть. Его тело источает тепло, которое никакая моя магия не сумела бы подделать, и я устраиваюсь совсем рядом.
Его руки копаются в одежде, находят ленту для волос, и он стягивает тёмные пряди. Но на этот раз это не кожаный ремешок. Я всматриваюсь: ловкие пальцы убирают пряди с его лба, и на свету я различаю знакомое сияние ткани — серебро и бурные реки.
Сердце делает скачок. Я ищу его взгляд, и он отвечает чуть самодовольным прищуром.
— Я знаю эту ленту.
— Какую ленту? — насмешка в голосе.
— Ту, что у тебя в волосах. Это та, что Камиль использовала, чтобы заключить связь бихотц.
Кириан бросает на меня косой взгляд.
— Может быть.
Я фыркаю. Слишком хорошо знаю этого сентиментального капитана, чтобы поверить в совпадения. Но спорить не стану. Кириан смеётся над моей гримасой и обнимает меня, прижимая к земле своим телом, пока я тоже не начинаю смеяться.
— Ты что-то чувствуешь? — спрашивает он совсем рядом с моими губами.
Я понимаю, о чём он.
— Я чувствую это с битвы при Эреа, — признаюсь. — Потерять тебя было невыносимо.
Кажется, будто костлявая когтистая рука тушит свечи вокруг меня одну за другой, и я остаюсь наедине с памятью о том ужасе. Кириан чувствует это, потому что склоняется и решительным поцелуем рассеивает тьму. Когда он отстраняется, его глаза смотрят так, словно видят меня впервые, задерживаясь на губах, подбородке, скулах, носу…
— Думаю, я чувствую, когда тебе грозит опасность.
— Камиль говорила, что для каждого это проявляется по-разному, — шепчу я. — Нам придётся разобраться, как работает наша связь.
Кириан кивает и ложится рядом. Но тепло его тела слишком манящее: я скользну под его руку и замолкаю в этой близости. Некоторое время мы молчим, пока я всё же не спрашиваю:
— Есть ведь что-то ещё, кроме ощущения опасности, да?
Он не отвечает сразу. Его рука замирает на моём плече, где только что рисовала невидимые узоры.
— Ты думаешь, это связь? — звучит его голос, низкий и вдруг серьёзный.
Сердце у меня стучит гулко, заглушая и речку, и птиц, и ветер.
— Думаю, да, — отвечаю я.
Его пальцы возвращаются к моей коже. Другая рука обхватывает мою талию, и Кириан касается губами моего виска.
— Тогда, может, так оно и есть.
Что-то повисает между нами — слова, которые мы не решаемся сказать. Но ни он, ни я не рушим спокойствия этого момента, полного мягких движений и невинных прикосновений.
Глава 14
Одетт
Пейзаж изменился. Сначала — едва уловимо: чуть иной оттенок зелени у папоротников, иная высота деревьев, иная форма камней. Чем дальше мы оставляем позади Сулеги, а затем и Нуму, тем отчётливее осень вытесняет лето и всё стремительнее приходит холод… почти такой же, как зимы Эреа.
Снег нам пока не встречался, но прежние снегопады лежат кучами в углах тропы, на верхушках деревьев и на дальних горах… и слой его всё прибывает, пока не укрывает землю целиком, замедляя наш путь.
Мы быстро радуемся одежде, которая раньше казалась слишком тёплой, но и её скоро становится недостаточно. Приходится остановиться, пополнить запасы и одеться лучше: накинуть тёплые плащи, надеть кожаные сапоги и толстые рукавицы. Заодно мы посылаем весть в Сулеги, к Камиль, чтобы предупредить её об опасности деабру. Ведь сейчас только они способны им противостоять.
Теперь уже нет сомнений.
Нам предстоит перейти горный перевал, где скалы взмывают острыми вершинами, и вид захватывает дух. Чьи-то руки, давно умершие, высекли здесь лестницу. Годы превратили многие ступени в обломки, края их стали круглыми и скользкими, расстояния между ними — неровными.
— Так сделано нарочно, чтобы армии не могли пройти, — замечает Кириан, глядя вверх. — Придётся оставить здесь наших коней.
— Другого пути нет? — спрашиваю я.
— По морю, — отвечает Нирида. — Или огромным обходом через центр Нумы. Но у нас нет времени.
Мы снимаем с лошадей седла, уздечки и вьюки и отпускаем их на волю, а сами начинаем подъём. Берём только самое необходимое, остальное приходится бросить.
Тропа крута и изнурительна. До столицы останется ещё целый день пути. Везти весь багаж невозможно, а значит — нужно идти быстрее, потому что заночевать под открытым небом нельзя: температура слишком низкая, ночью легко ударит мороз.
Ева наблюдает за мной с плохо скрываемым интересом, пока я пережёвываю горький травяной состав из маленького мешочка. Горячая вода — роскошь, которую мы сегодня не можем позволить; но я не могу отказаться от пурпурной мухоморки, цветов белого курчавого чертополоха, масла из корня королевской травы и буревых семян.
  
— Думала, ты бросила это пить, — обрывает молчание Ева.
Я выплёвываю противозачаточную смесь, запиваю её водой из фляги и приподнимаю бровь.
— Я о твоём проклятии и вашей скорой смерти на двоих, — добавляет она.
Фыркаю.