Все потерянные дочери (ЛП)

И вот Ева поднимает руки к небу — и я тоже, точно отражение.
Фонари выпускаются из рук одновременно с тем, как десятки светящихся искр рождаются в воздухе.
Сначала никто не понимает. Потом следуют приглушённые возгласы удивления. Один мальчик отскакивает в сторону, когда одна из искр пролетает мимо него, и замирает в восторге, осознав: они не обжигают, не причиняют боли, не несут вреда.
  
Именно он — первый, кто поднимает руку, чтобы дотронуться до магического света. Он мигает, будто живой, колышется в воздухе и поднимается выше, к небу, вместе с остальными фонариками.
Искры, которые я создала, переплетаются с теми, что выпустили другие, и вскоре всё небо заполняется ими: светящиеся точки на фоне наступающей ночи, души, что этой ночью найдут дорогу домой.
Тишины нет, но царит торжественность — в тихом смехе, в трепетных шепотках, в сдержанных вздохах.
Я думаю о той ночи зимой, когда пережила нечто похожее — в тот день, когда Кириан понял, что Лира мертва.
Он понял это по моим глазам. Так он сказал.
Той ночью меня повели в лес Армиры, в то самое место, где народ продолжал держаться изо всех сил. Раньше эти огни зажигались, чтобы отогнать зло, прогнать тьму. Свет против мрака.
Но со временем, с приходом Львов, этот смысл изменился. Так же, как они присвоили образ Гауэко и назвали своей его силу, они сделали и с огнями: превратили их в символ сопротивления.
Мы здесь. Нас много. Мы живы.
В тот день, во время церемонии отсайла в лесу, огни сияли особенно ярко, и именно тогда я поняла одну вещь. Сегодня… я тоже могу заставить их светиться так.
Я складываю ладони — и гашу свет.
Мгновенно исчезает сияние внутри дворца. Исчезают огни, доносящиеся из города. Те, кто наблюдает, замечают это — и вскрикивают. Затем исчезает мерцание звёзд. И гаснет свет Иларги.
Рядом со мной Нирида выпускает сдержанный вдох.
Магия струится через меня: свет вспыхивает ярко, рядом с фонариками. Но и тьма становится всё гуще, всё глубже. Это… слишком просто. Настолько, что я сжимаю ладони ещё сильнее — всего чуть-чуть, просто чтобы узнать, сколько ещё продержится этот контраст.
Сияние самих фонариков начинает дробиться на фрагменты, словно отсекается. Свет перестаёт освещать лица тех, кто держит их в руках, и тех, кто только что отпустил. Они просто растворяются во мраке, в то время как он продолжает разрастаться. И чем больше темноты, тем громче становятся вздохи, тем явственнее слышны восклицания и даже испуганные крики.
— Одетт.
Я даже не понимаю, что сделала, пока не оборачиваюсь на голос Нириды… и не вижу её.
Вокруг меня — только огоньки, плавающие в небе. Всё остальное — тьма. Глубокая, абсолютная и… душераздирающая.
Я ослабляю хватку — и вижу её лицо. Взгляд взволнованный, серьёзный.
— Прости, — шепчу я.
Нирида сглатывает.
Это был всего лишь миг. Но в тот миг не существовало ничего. Ничего, кроме темноты.
Я всматриваюсь в лица людей — и замечаю, как быстро страх исчезает. Почти никто до конца не понял, что произошло. Возможно, подумают, будто всё это — игра воображения или преувеличение.
Но я знаю правду.
Теперь я понимаю: я могу погрузить весь мир в самую глубокую тьму.
Я смотрю на свои пальцы. И понимаю ещё кое-что: мне это не стоило вообще ничего.
Мне пора будет возвращаться внутрь — скоро.
Я чувствую свою магию в воздухе, в ночном небе, как часть Эреи, этого дворца, этих людей.
Я пробираюсь на кухню, где всё бурлит: слуги снуют туда-сюда, готовя блюда, которые вскоре подадут гостям. Запечённый картофель, посыпанный стружкой сыра. Яйца-пашот на мягких булочках. Десерты с джемом…
Я хотела просто взять воды, но в итоге краду пару пирожных, выхожу обратно — рот полный, пальцы перепачканы шоколадом — на один из балконов, откуда всё ещё видно небо, полное фонарей.
Я наслаждаюсь тишиной… пока за спиной не останавливаются шаги. Я сразу чувствую чей-то взгляд.
Это Аврора.
На ней простое платье, ничем не выдающееся на фоне пышных нарядов её сестры. Волосы убраны назад, чёлка зачёсана, и теперь, при открытом лице, в её чертах гораздо легче разглядеть сходство с братом — особенно в глазах.
Как только она улыбается, у меня возникает острое желание уйти прочь… но я веду себя прилично.
— Наслаждаешься вечером? — спрашиваю.
Аврора делает шаг вперёд и поднимает голову. Летающие вокруг огоньки освещают её лицо.
— На самом деле, я только пришла. Была в госпитале, помогала. Не могла просто стоять и ничего не делать, — добавляет она. — Каждый раз, когда я замирала, перед глазами вставало тело моего брата, лежащее на том алтаре.
Она даже не смотрит на меня.
— Мы не рассказали, — тихо предупреждаю я. — Даже если слух о его смерти дошёл далеко, сейчас мы говорим о исцелении.
— «Исцелении», а не «возвращении с той стороны», — замечает она. — Ладно. Обе мы знаем, насколько важны слова.
Тишина рядом с ней заставляет меня нервничать, и когда она просто стоит молча, устраиваясь рядом, говорить приходится мне.
— Что теперь будешь делать? Вернёшься в Армиру?
— Думаю, нет. По крайней мере, пока. Я хочу продолжать помогать в госпитале. Хочу научиться делать это правильно. Возможно, даже попробую пройти обучение.
— Ты хочешь стать целительницей.
Аврора кивает.
— Армира может подождать. Не думаю, что Эдит захочет возвращаться туда в ближайшее время. Она захочет помочь — наладить снабжение в городе, привести в порядок управление и… ну, всё то, что у неё получается так хорошо. — Аврора улыбается. — А Кириан… он ведь тоже не собирается возвращаться. Так что мне там больше нечего делать.
— У тебя разве не осталось друзей? — спрашиваю.
— С дружбой всё сложно, когда ты не можешь игнорировать даже безобидную ложь или слова, сказанные из вежливости.
— Могу представить, — киваю я.
Она снова улыбается, теперь чуть шире.
— Да, я уверена, что можешь. С самого начала, как только тебя увидела, поняла — ты умеешь жить среди лжи. У тебя даже аура меняется, когда ты превращаешься в неё. Вся твоя жизнь становится ложью.
— Я стараюсь с этим завязать, — говорю шутливо.
— Мой брат влюбился в тебя ещё до того, как понял, кто ты на самом деле, верно?
Вот оно — опасное мерцание в её взгляде.
— Это уже тебе придётся спросить у него, — отвечаю.
— А ты? Когда ты поняла, что готова отправиться в ад ради него?
Я сдерживаю улыбку. Она прекрасно знает, куда я пошла и что сделала, и каждое слово в её вопросе выбрано с точностью хирурга.
— До того дня я никогда серьёзно не задумывалась, стоит ли наведаться в дом Гауэко, — отвечаю, с тенью иронии в голосе.
Аврора чуть склоняет голову набок, и на её лице появляется едва заметное сомнение.
Чёрт. Неужели она может распознать ложь вот так просто? Столь тонко уловить, когда кто-то не договаривает?
— Но ты ведь знала, правда? Такие вещи понимаешь даже без слов, без размышлений.
— Да? Думаешь, это так просто — знать?
— Ты, должно быть, очень любишь моего брата.
Меня пробирает дрожь, когда я думаю об этом. О всём, что мы не сказали друг другу, и о том, как много всего мне хотелось бы ему сказать… тогда, когда я уже не могла.
В голове звенит эхо моего крика, как молитвы, как отчаяния, которое разрывает грудную клетку:
Нет. Нет… Кириан, я тебя люблю. Слышишь? Кириан… Я тебя люблю. Люблю так, как не любила никогда. И ты мне нужен. Нужен рядом, потому что если тебя не будет… Я умру, Кириан. Я умру без тебя.
— Кириан ни слова не сказал, — говорит вдруг Аврора и цокает языком. Возможно, хочет немного разрядить напряжение, которое повисло между нами. — Он не захотел делиться подробностями вашей связи. Даже несмотря на то, что всё и так ясно. Что между вами происходит, кем вы являетесь друг для друга… Думаю, он молчит потому, что вы просто… не говорили об этом.
  
— Некоторые вещи необязательно проговаривать, — возражаю я.