Все потерянные дочери (ЛП)

Нирида это знает, как и капитаны, начинающие подготовку. Несколько гонцов быстро отправляются в разные стороны.
Нам действительно понадобится человеческая армия. И важно, чтобы Эгеон поторопился.
Трубят новые боевые рога. Офицеры выкрикивают приказы.
Нирида садится на коня и произносит речь: краткую и сжатую. Она напоминает нам, за что мы сражаемся, говорит, как мы сильны. Вся армия готовится, и земля дрожит под мощью ведьм. Наш командор заканчивает, отдает приказ атаковать, и тогда война между Волками и Львами начинается: возможно, в последний раз.
  
Рев оглушителен. Грохот, какого я никогда раньше не слышал на войне, перекрывает сам шум мира.
Я не упускаю из виду Одетт, и, кажется, она не упускает из виду меня. Это правда, что снаряды не достигают её, но они не достигают и никого из нас. Её магия, которую больше нельзя беречь на потом, защищает нас всех: целую роту солдат, которых нельзя ранить так, как ранили бы при других обстоятельствах.
Ева и она координируют действия, словно их магия едина. Их кони прокладывают путь сквозь хаос битвы, а Нирида и я пытаемся следовать за ними, потому что знаем, куда они направляются.
Деабру сменил курс, потому что хорошо знает расстояние от одной Дочери Мари до другой, и мы должны преследовать его, пока он принимает одну чудовищную форму за другой и упивается страхом, который, должно быть, растет в солдатах с каждой жертвой.
В этой бойне нет ничего от той медленной психологической игры, которой представители его вида пытались мучить нас в другие разы. Он просто прыгает от трупа к трупу, пока Ева первой не достает его атакой, а Одетт не преграждает ему путь.
И наши солдаты, и Львы отступают, как только видят приближение твари, и площадка немного освобождается, когда он поворачивается к ним. Я встаю, чтобы прикрыть им спину, как и Нирида, и солдаты под нашим командованием.
Я едва успеваю улавливать проблески схватки. Я вижу некоторые трансформации, которые на этот раз не придерживаются тонкого и элегантного страха, порожденного разумом, а взывают к ужасам более архаичным и первобытным, демонстрируя формы, вышедшие из кошмаров, пока он не находит ту, что, кажется, утоляет его жажду ужаса:
гребаный дракон.
Он не красив, каким мог бы быть Эренсуге. В нем есть грубость, которую невозможно игнорировать, ведь его движения — это не движения существа, прожившего в этом теле тысячелетия. Хотя он и неуклюж, он смертоносен. По меньшей мере пять метров в высоту и, возможно, более пятнадцати в длину. У него хвост, покрытый шипами, и огромная пасть с зубами, которая открывается так, словно вот-вот вывихнется, всякий раз, когда ему удается приблизиться к солдату.
Нирида сражается с той же группой воинов, что и я, когда дракон разворачивается всем телом, сверкая черной чешуей на солнце, и его хвост настигает Еву, всё еще сидящую в седле, прежде чем она успевает что-либо сделать.
— Ева! — кричит командор, и удар меча едва не попадает ей в грудь, когда она теряет концентрацию.
Я ругаюсь, освобождаюсь от солдата передо мной и перехожу к следующему. Защищаюсь от предательского удара, когда тот атакует ноги моего коня копьем в грязном выпаде, и поднимаю меч, зная, что, возможно, уже слишком поздно, когда группа солдат передо мной внезапно исчезает в красном облаке.
— Дерьмо, Одетт… — бормочу я.
Когда я оборачиваюсь, она уже поглощена очередной атакой на тварь и не видит меня, но ясно, что прямо сейчас она ведет две битвы. И мне это совсем не нравится.
Слышны громы, ужасные ревы, которые, кажется, раскалывают землю надвое. Дочери Мари, как и ведьмы, сражаются изо всех сил. Они швыряют обжигающий свет, раскалывают землю пополам и уничтожают целые роты, пока другие пытаются победить деабру.
Ева призывает бурю, молнию, которая поражает тварь, с которой они сражаются, и та издает жуткий визг, хотя и не умирает. Они не используют всю свою силу, потому что боятся остаться без неё слишком рано.
Поверх взрывов и толчков, поверх криков людей и звона стали раздается нечто, что можно назвать лишь медленной агонией.
Это не тот звук, который я слышал раньше, он не похож ни на плач, ни на крик. Это не рев животного и не брутальный звук ломающейся земли. Это нечто иное, и это плохо.
Слева от нас мы становимся свидетелями необычного и непостижимого зрелища, пока одна из первых елей не исчезает.
Сначала она дрожит, а затем становится пепельно-коричневого цвета, всё более тусклого, пока не становится совсем серой, и она скручивается и трясется, словно само дерево пытается бороться, а затем замирает совершенно неподвижно и осыпается внутрь себя облаком пепла, которое уносит ветер.
Львы перестали сражаться, потому что они тоже видят это впервые; но это длится лишь мгновение. Передышка недолга, и, хотя этот ужасный шум продолжает нас тревожить, они снова идут в атаку, и мы должны защищаться.
Но мы не можем оставить это просто так. Мы не можем позволить этому продвигаться. Это должны быть они, это должны быть Дочери Мари.
— Одетт! — кричу я.
Она поворачивается ко мне с поднятыми руками перед лицом угрозы, и я вижу эту внутреннюю борьбу. Она не хочет выдохнуться, не с деабру, но и оставить его так не может. Я направляю коня туда, и она расчищает мне путь от вражеских солдат.
— Я останусь! — говорю я ей.
Деабру извивается и теперь широко разевает челюсти в видении окровавленных зубов, стремясь потянуть за нить страха, в то время как хвостом атакует Еву, чтобы не дать ей сразиться с ним своей силой.
Одетт колеблется, но я — нет.
Эта тварь не знает, что я не простой воин, и я пользуюсь этим, чтобы проскользнуть между Евой и ним, как стрела, уклоняясь от хвоста и избегая ударов, и, в конце концов, добираюсь до морды твари, сильнее пришпориваю коня и уклоняюсь от зубастой пасти, когда она опускается на меня, поднимаю меч и с криком отрубаю одну из лап.
Тварь шатается, и мне приходится понукать коня двигаться быстрее, чтобы уклониться от удара, когда голова чудовища падает на землю, и пасть захлопывается с щелчком.
Агонизирующего крика нет, но даже на земле зверь смотрит на меня глазами, в которых одни зрачки, и шипит.
— Иди! — слышу я, как Ева говорит Одетт. — Я тоже останусь, чтобы закончить!
Тогда Одетт хватает поводья своего коня, того самого, которого не берут стрелы, и срывается в галоп к лесу.
Глава 47
Одетт
Волки бегут в сторону, противоположную мне, и это безумие. Они поняли, что делает эта разъедающая сила, столь чуждая жизни и самому существованию, и теперь бегут в отступление, но Львы тоже не могут их преследовать. Они уже видели, что происходит, если продвинуться слишком далеко.
Люди превращаются в пепел, и их смерть куда страшнее, чем созерцание уничтожения земли, потому что они осознают происходящее и кричат до последнего вздоха.
Эти голоса, смешанные с той странной и тревожной нитью звука, которую порождает сила деабру, навсегда останутся в моих худших воспоминаниях.
Я пришпориваю коня, и он безропотно движется туда, куда я приказываю. Он не колеблется, не так, как другие животные, даже самые подготовленные, перед лицом хаоса этой битвы. Я веду его к вратам разрушения, и он повинуется, словно ничего не боится. Мне бы тоже хотелось не бояться.
Я останавливаюсь в нескольких метрах от леса, у последнего рубежа, и именно здесь проверяю, способна ли моя магия остановить это. Спешиваюсь, делаю два шага вперед и сосредотачиваюсь на том, чтобы изгнать зло, угрожающее всей Земле Волков.
  
Я чувствую это в деревьях. Разрушение остановлено, и полусгнившие листья сопротивляются и скручиваются, зависнув между жизнью и смертью.
Я ищу внутри себя, ищу дно той темной силы, что мне даровали, которая тоже есть жизнь и смерть, и яростно выбрасываю её, чтобы остановить всё окончательно.
Моя магия продолжает потоками выливаться из моего тела, истощая его, а разъедающая сила продолжает висеть в воздухе, поглощая всю мою магию, пожирая, в ожидании, когда она закончится и можно будет пойти за добавкой.