Дикая магия. Кукла для профессора
***
Блаженство!
Мои пальцы перебирали курчавую, по-детски мягкую шерстку ламбикура (да-да, я помню, что это перья). Кожу щекотало приятными разрядами, по телу расползалась пьянящая истома. Выброс гормонов удовольствия превысил все допустимые нормы, и я чуть не отключилась от наслаждения.
– Это вообще… пристойно? – выпалила, когда профессор вышел из спальни с бокалом в руках.
Мне он вина в этот раз не предложил. Судя по ехидному взгляду, Демон считал, что с удовольствиями у меня и так перебор. Спорить бы не стала: я действительно тонула в хмельной неге.
– В некотором роде, – хмыкнул Демон, прекрасно понимая мои ощущения.
От этого становилось еще более неловко. То есть они с Джильбертой тоже общаются… вот именно так? То-то он не спешил отлипать от ее мохнатого загривка. Грудь кольнуло в порыве ревности. Но, опьяненная гормональным взрывом, я отмахнулась от дурацкой мысли. Вот еще, удумала, к ворчливой курице ревновать!
– Не увлекайтесь слишком, старайтесь делать перерывы и ограничивать себя в… «общении». Оно вызывает сильную зависимость.
– На своем опыте знаете? – пробурчала я, не желая лимитировать блаженство.
– На своем. Это действительно опасно. Можете привыкнуть. Если прерветесь, расскажу, – вынудил-таки меня шантажист оторвать ручки от мягких перьев. – Первые полгода с момента, как я познакомился с Джильбертой, считал, что нет на свете ничего прекраснее, желаннее, приятнее этих… «контактов». Каждую ночь караулил ее у окна, и, если Джи-Джи вдруг не прилетала, впадал едва ли не в наркотическую депрессию. Моя ламбикура никогда не отличилась покладистостью и пунктуальностью… Как вы могли заметить, у нее и сейчас насыщенная личная жизнь.
– О зависимости нет в учебнике… – пробубнила я. – Почему полгода? А что случилось потом?
– Потом я узнал, что в жизни существуют и другие, не менее приятные вещи, доставляющие удовольствие, – вогнал меня в краску Карпов. – А еще какое-то… очень долгое время спустя… выяснилось, что кое с чем по степени наслаждения прикосновение к ламбикуру даже не сравнится.
– Сколько вам было лет, когда случилось «заключение»? – прошептала я, предугадывая ответ.
– Семнадцать. У ламбикуров есть вполне конкретные критерии для отбора сюзов… Помимо храбрости и силы, их интересует еще кое-что. Это обязательное условие. И о нем тоже нет в учебнике.
– Невинность? – выдавила я из себя, мечтая спрятаться хотя бы под стол.
– Вы невероятно догадливы. Полагаю, ламбикурам важно быть… «первыми», – хмыкнул Демон и недобро глянул на Арчи, свернувшегося в лохматый баклажановый клубок на моей юбке.
Докатилась. Сижу в два часа ночи с мифической птицей на коленях и обсуждаю с академическим чудищем свою непорочность. Или его, давно утерянную?
Карпов глядел на меня странно. Как будто по-новому. То ли считал невинность в восемнадцать с хвостиком скорее недоразумением, чем достижением. То ли… Нет, других вариантов трактовки этого обжигающего взгляда у меня решительно не находилось.
– И да, я не готова обсуждать с вами этот вопрос, – смущенно закашлявшись, пробурчала я и отвернулась к окну.
Ответом мне был красноречивый демонический «хмык» и несколько шумных глотков из бокала.
…Не знаю, сколько мы так сидели. Мир замер, растянув время плавленым сыром, как на полотне Дали.
Точнее, сидела только я, поджав колени и откинувшись на мягкую спинку демонического кресла. Карпов стоял с бокалом, притулившись боком к шкафу и искоса поглядывая, как я запускаю пальчики в собственного ламбикура и жмурюсь от удовольствия. Было в этом мероприятии что-то солнечное, летнее, согревающее… Губы сами собой растягивались в мечтательной улыбке.
Неловкость сменилась ехидным спокойствием. Демон меня больше не ругал. Так что я перестала делать вид, что поправляю юбку и разглаживаю складки, и в открытую терзала лохматое пузо в цвете «баклажан»…
– Мисс Дэлориан… Вам пора… – словно из плотного тумана донесся знакомый густой голос.
Мысли уплывали. Куда мне пора? Зачем? Мое место тут. И я хочу остаться.
– Уже три часа ночи, Анна… – обеспокоенно шептал Демон над моим ухом, ласково поглаживая волосы. – Потом…
– Да-да, потом… наиграюсь… – пробормотала я и провалилась в сладкую, пряную темноту.
***
Мне снова мерещился запах полыни, сдобренный букетом прочих полевых трав, нагретых полуденным солнцем. Такой знакомый, такой родной. Чужой и мой одновременно. Осязаемый, объемный… Казалось, его можно пощупать. Прижать к себе. Потереться об него щекой…
Что я и сделала. Потерлась. Мягко. Вкусно.
Слегка приподняла веки. Сквозь занавес ресниц проглядывалась только чернота. Она была повсюду, устланная манящим ароматом, и потому не пугающая, а, напротив, умиротворяющая. Черные шторы, простыни, подушка под головой…
Я лежала на постели Андрея, чтоб к нему Джильберта месяц не прилетала, Владимировича. Прямо посередине. Даже по диагонали, я бы сказала. И, что отчаянно не радовало, совершенно одна.
Ни Мрачного Демона, ни лохматого ламбикура поблизости. Бросили одну-одинешеньку в логове монстра… Я ехидно ухмыльнулась и потянулась. На кровати вполне хватило бы места на троих. Тем более, Арчи очень компактный парень.
В кабинете было пусто и тихо. На рабочем столе Карпова и подоконнике царила феноменальная чистота. Ни книг, ни крошек, ни серебряного подноса с птичьими лакомствами, ни выдерганных перьев… Есть шанс, что Арчи остался в живых и даже был отпущен на волю.
Но уточнить не помешает.
Перед тем, как спуститься на завтрак, забежала в ученическую ванную. В преподавательскую не рискнула, хотя круглый бассейн, украшенный золотой мозаикой, манил. В дверном проеме столкнулась с «пышногрудой Сюзи». Та смерила меня недоуменным взглядом: мол, что «заучка»-дестинка делает на этаже «зазнаек»? Но потом кивнула и молча уступила проход. Даже знать не хочу, что она себе придумала.
Отражение в зеркале мне решительно не понравилось. Было в нем что-то мрачное. Неужели ночь дежурства меня так измотала?
Глаза казались моими и не моими одновременно… Лицо искривилось, на носу появилась чужая горбинка. Я словно начинала меняться под действием каких-то чар. Странное, пугающее чувство.
Но вот я сморгнула – и все в порядке. Снова помятая, бледная Анна собственной персоной. Хлопает заспанными темно-карими глазами и пытается собрать черные волосы, беспокойной копной рассыпавшиеся по плечам.
Вот это – я. А до этого – черт знает что…
Жутковато.
Я тряхнула головой и сосредоточилась на непокорных локонах. В пробудившемся «малиновом желе» каруселью кружились мысли. Отравившиеся ребята не давали покоя. Нет, не к добру все это…
Кому пришло в голову отправить первокурсников в «ядовитую» оранжерею? Дело в теплице или в самих мальчиках? Что это – дурацкая шутка, вроде посвящения в студенческое братство, или намек Карпову, что кто-то в курсе его экспериментов с опасными растениями?
Впрочем, это были просто слухи… Мало ли «страшилок» ходит по Академии про Мрачного Демона? Не удивлюсь, если половину он придумывает сам.
Слыхала я кое-какие россказни через пару дней после приезда. Про девственниц-пятикурсниц, чьи сердца он поедает в ночи, чтобы поддерживать репутацию самого сильного мага столетия. И про темные ритуалы с кровью нерадивых учениц, которые он в подземельях проводит… А потом прикапывает растерзанные тела в своих же оранжереях. Удобрения ради.
То-то глициния буйным цветом разрослась!
Что удивительно, ученицы, действительно, порой пропадали. И именно с его специализаций! Потом, правда, находились в других учебных заведениях. Не выдерживали, бедные, «пристального демонического внимания». До сих пор удивляюсь, как сама не сбежала…
Ах да! Мне же некуда.
Да и не дождется!
Мысли вернулись к отравлению… И какому! Кто мог до черноты стереть память первокурсникам? И что, если ментальная ловушка предназначалась профессору, как предположил Эйвери? Могло ли это быть предупреждением? А то и покушением?