Хозяйка старой пасеки 3 (СИ)

Но все равно это было чересчур дорого.
— Кирилл Аркадьевич. — Я подняла на него серьезный взгляд. — Я тронута вашим вниманием. Но не могу принять настолько щедрый дар.
— Это просто подарок. Знак уважения. Он вас ни к чему не обязывает.
— Тем не менее я не могу это принять. Ваше уважение я ценю куда больше золота, и, надеюсь, вы не считаете, будто мое доброе отношение к вам нуждается в… материальном поощрении.
  
Во взгляде Стрельцова промелькнуло что-то похожее на растерянность. Он открыл рот, но Марья Алексеевна перебила его:
— Молодец, Глашенька. Граф, это уж чересчур. В столице, конечно, сейчас в порядке вещей, что барышни принимают совершенно новые детали мундира в подарок, чтобы спороть с них золотую канитель и продать ее. Но мы здесь, в деревне, воспитаны в строгих нравах. Не ставь Глашу в неловкое положение, убери.
Ах вот оно что. Он привез мне деньги. В той форме, в какой это позволяли приличия.
Почти позволяли.
Значит, он все-таки видел во мне бедную родственницу, нуждающуюся в подачке. Пусть и обставленной так изысканно. Или он совершенно искренне хотел как лучше? Пытался помочь? Так, как это было принято в его мире. Так, чтобы не унизить.
Но принять этот дар я не могла. Дело было даже не в гордости. В прошлой, да и в этой жизни я достаточно нахлебалась, чтобы знать: нет ничего унизительного в том, чтобы принять помощь, когда она действительно нужна. Но старая истина «хочешь потерять друга — возьми у него в долг» работала во все времена. Сегодня он дарит, завтра — ждет благодарности, послезавтра — начинает считать, что имеет право давать советы или даже требовать. Он и без того пытается меня воспитывать по поводу и без.
— Прошу прощения, Глафира Андреевна. Мои намерения абсолютно чисты.
Вот только взгляд его, остановившийся на моих губах, говорил совсем о другом.
И, если уж быть совсем честной с собой, это было бы слишком двусмысленно. Мужчина дарит женщине огромную сумму, оставляя ее обязанной. Что он потребует, чтобы расплатиться?
Он не такой? Как мне хотелось в это поверить! Почти так же сильно, как вернуть ему топорик и выставить из дома.
— Примите тогда хотя бы эту безделицу. — Он протянул мне холщовый мешочек.
Я заколебалась, не торопясь забирать его.
— Я все же оскорбил вас, не желая того, — горько произнес он. Заглянул мне в глаза. — Видеть, как вы отталкиваете мою помощь, больнее, чем любая рана. Не отвергайте хотя бы это. Это не деньги. Это просто цветы. Пожалуйста.
Я распустила завязки. На ладонь высыпались крупные полосатые семена. Подсолнечник! И как много!
— Надеюсь, эти солнечные цветы украсят ваш двор и порадуют вас летом.
Я осторожно ссыпала семена в мешочек. Подняла взгляд на Стрельцова, едва удерживаясь, чтобы не кинуться ему на шею.
— Спасибо, Кирилл Аркадьевич. Это невероятно ценный подарок.
Украсят двор? Козинаки! Халва! Масло! Правда, в открытом грунте они не успеют вызреть, нужна теплица. И искусственное опыление, но это все мелочи. Если все получится, в следующем году у меня будет целое поле подсолнечника!
Он покачал головой.
— Вы совершенно удивительная барышня, Глафира Андреевна. Надеюсь, когда-нибудь я смогу вас понять. По-настоящему.
Восторг от подарка понемногу улегся, оставив после себя теплое, тихое счастье. Слишком много счастья — даже для мечты о будущем.
Значит, придется посмотреть правде в глаза. Дело не в подарках. Дело в нем самом.
Как так получается: то не знаешь, как избавиться от человека, а то душу готова продать, лишь бы он был рядом. Лишь бы смотреть ему в лицо и слышать его голос.
Пусть даже новости, которые он привез, возвращали меня в привычный мир забот.
— Агафья нашлась, — сообщил Стрельцов.
Я моргнула, пытаясь вспомнить, кто это. Экономка! Совсем немного времени прошло, а у меня не только имя — лицо стерлось из памяти чередой происшествий. Или я просто слишком недолго ее знала?
— Недалеко убежала, — заметила Марья Алексеевна.
Исправник пожал плечами.
— К родственникам. Не знаю, с чего она взяла, будто я о них не узнаю. Я допросил ее. В том, что она в сговоре с Савелием регулярно обкрадывала вас, она повинилась. Но, разумеется, она не помнит никаких собольих шуб, кроватей красного дерева и поездок на воды. Расспросы о них ваша экономка восприняла как попытку обвинить ее еще и в краже дорогих вещей и подняла такой крик, что мне пришлось позвать караульного, чтобы ее успокоить.
— Что с ней станет? — полюбопытствовала я.
— Решит уездный суд. Согласно уставу благочиния и уложению о наказаниях — работный дом до тех пор, пока не выплатит вам весь нанесенный ущерб, плюс шесть процентов сверху и шесть процентов работному дому. Правда, подтвердить удалось немногое. — Он кивнул на папку, лежащую на столе. — То, что мы с вами смогли обнаружить в записях Савелия и приходно-расходных книгах. Потом изучите и напишете, согласны с моими подсчетами или нет.
— Если не согласна, мне придется искать доказательства ущерба самой? — на всякий случай уточнила я.
— Да. И такие, чтобы принял не только я, но и судья.
Что ж, пожалуй, ограничусь тем, что он уже сумел накопать. К тому же вряд ли в работном доме Агафья сможет зарабатывать тысячи. Получится, как в нашем мире — будет возвращать долг хорошо если по отрубу в месяц. Пока не разжалобит местную пенитенциарную систему просьбами о помиловании.
— Так что господин Кошкин может пустить свои долговые расписки на растопку камина, — продолжал Стрельцов. — Виктор Александрович со мной согласен, правда, выразился он куда резче, однако, — он бросил быстрый взгляд на Вареньку, — с вашего позволения, я не стану повторять его слова. По крайней мере, насчет тех пятнадцати тысяч вы можете быть спокойны.
— Спасибо, — кивнула я.
— Не за что.
Наверняка это не конец. Наверняка Кошкин уже начал собирать долги Глашиных родителей. Я знала об этом, Стрельцов знал об этом, но не стал портить день напоминанием о том, с чем я ничего не могла поделать, — и я была признательна ему за деликатность.
— Это я должен вас благодарить за то, как быстро вы передали мне протокол осмотра вашей работницы. Иван Михайлович в своем заключении написал, что разнообразие цвета синяков указывает на регулярные побои в течение некоторого времени. Еще я взял под арест «зазнобу» ее мужа и пригрозил, что ее обвинят в соучастии в готовящемся убийстве. Страх развязал ей язык. Выложила и про посулы люб… — Он снова покосился на Вареньку. — … любимого жениться на ней, когда избавится от своей жены, и просьбы потерпеть, мол, крепкая баба оказалась.
— Какой ужас! — воскликнула Варенька. — Она все знала и продолжала любить этого человека?
— Любовь зла, а козлы этим пользуются, — проворчала я.
Стрельцов неодобрительно глянул на меня. Я изобразила невинное лицо.
Как бы уговорить исправника прочитать моим ученикам пару лекций по обществознанию? В смысле — о правах и возможностях, им доступных, пусть этих прав совсем немного.
Размечталась! День-два, сказал он. А потом уедет…
В груди защемило. Я заставила себя слушать дальше.
— И про… принуждение Матрены со стороны свекра вся деревня знала.
— И никто не рассказал властям?
— Низшие сословия не любят власти. И эта нелюбовь во многом понятна.
Судя по лицу Вареньки, ей не было понятно, но расспрашивать она не стала. Исправник продолжал:
— Так что теперь у суда будут показания о прямом умысле на убийство и о… другом преступлении. Скорее всего, приговор окажется относительно мягким — к счастью, Матрена жива. Но для того, чтобы окончательно порвать с мужем, каторжных работ, пусть и, недолгих, достаточно. Судья и так ворчит, что я ему занял всю тюрьму для низших сословий, так что суд будет быстрым. — Стрельцов покачал головой. — В отличие от губернского суда. Глафира Андреевна, вам нужно будет написать прошение о получении вводного листа заново. Они его потеряли.
  
Я выругалась про себя. Бюрократия явно была одинаковой во все времена и во всех мирах. Что ж, я в любом случае не собираюсь распродавать свои земли направо и налево, так что подожду.