Тайны и ложь
Краски, палитра, кисти, вода в бутылке разбросаны прямо на полу. Никаких стульев, табуретов, кресел.
Я просканировала помещение взглядом и нашла в углу кушетку, а на ней Мирона.
Его я тоже узнала по фото. Я нашла немного в сети и затерла до дыр. Теперь до дыр я терла глазами самого Мирона.
Он валялся на кушетке, свесив ногу, смотрел в одну точку.
– Мир, привет. Ты жив? – крикнул Степа.
Мирон и ухом не повел. Он продолжал глазеть в потолок, но соизволил ответить.
– Что со мной будет? Живой.
– Работа кипит? – посмеивался брат, подталкивая меня вперед. – Я принес тебе мамин пирог, и кое-кто хотел познакомиться. Помнишь?
– Помню. Летописец с искусствоведческого. Или журналистка?
– Я курсовую пишу, – пропищала я как мышка.
– Молодец какая.
Мирон наконец повернул голову в нашу сторону. Я ждала то же равнодушие в глазах, что и в голосе. Но он рассмотрел меня очень даже неравнодушным взглядом. Огонь его глаз заставил меня нервничать сильнее, чем визит в дом богачей и знакомство с его родителями.
В очередной раз я ждала какого-нибудь подвоха или гениального закидона. Но Мирон разочаровал меня в самом приятном смысле этого слова.
– Как зовут? – спросил он.
Я открыла рот, но забыла, как говорить, кашлянула, икнула и крякнула кое-как:
– К…тина.
– Тина? – переспросил Мир.
– Кристина, – подсказал вместо меня Степа.
– Мне нравится Тина, – упрямо повторил его брат.
Отдышавшись, я смогла проговорить более-менее внятно:
– Тина – это прикольно. Мне нравится. Хотя никто так меня не называл.
– Значит, я буду первым, – обрадовался Мир.
Он сел на кушетке, растрепал свои волосы и забрал у Степы тарелку с пирогом. Но при этом не сводил с меня глаз.
– Можешь присесть сюда? – спросил Мирон, указывая туда, где только что валялся сам.
Я кивнула и послушно опустилась. Мы оказались слишком близко. Я чувствовала тепло его тела и ощущала запах. По спине пробежали мурашки. Я с трудом сдерживала дрожь.
Мир вообще никак не реагировал на меня. Он откусил кусок и поставил тарелку на пол, а потом и сам стек с кушетки и встал передо мной на колени.
Окей, он все же реагировал.
– Мир, ты поговоришь с Кристиной? – спросил Степа и напомнил. – Ты обещал.
– Да-да, конечно, – быстро проговорил Мирон, рассматривая меня с пола. – Волосы у тебя безумные…
Свободной рукой он потянулся ко мне, и я отпрянула, немного перепугавшись.
– Можно? – спросил Мир. – Я немного хочу… поправить.
Я глянула на Степу и увидела, как он закатил глаза и посоветовал:
– Лучше не сопротивляйся.
Звучали эти слова весьма двусмысленно, но Степану я верила. Не могла представить, что кто-то из них обидит меня здесь. Хотя подвал был очень подходящим для насилия помещением.
– Можно, – сказала я тихо Мирону, окончательно заинтригованная.
Мирон тотчас выправил мои волосы из-за ушей и растрепал их. Я чуть не застонала, потому что приглаживала пушистые волны сто лет перед визитом сюда.
– Глаза потрясающие. С этими волосами… И брови… в разлет.
Мирон провел пальцами по моим бровям несколько раз медленно, чуть надавливая. Он как будто запоминал форму и продолжал при этом таращиться на меня в упор.
– Ты ее пугаешь, Мир, – предположил Степа из-за его плеча.
– Пугаю? – спросил Мирон, продолжая сверлить меня своими глазами.
Они были синими, яркими, даже в полумраке подвальной студии.
– Не пугаешь, – сказала я смело.
Страшно мне не было, но волнительно – да. А еще жарко. Я вся горела, глядя Мирону в глаза. Когда он касался меня – будто маленькие импульсы тока проникали под кожу и отправлялись гулять по телу.
– Тогда я оставлю вас, – понимающе предложил Степа.
Я кивнула, зачарованно глядя на Мира. Едва Степан ушел, Мирон отпустил меня и отошел к мольберту. Он снял с него холст, подвинул к дивану краски, кисти, палитру, сел прямо на пол и стал писать.
– Прости, что набросился, – говорил он, глядя то на меня, то на холст. – Но ты пришла, и меня осенило. Я только набросаю по цветам, чтобы не забыть. Три дня не мог понять, что нужно вверху. Откинься на спинку. Устала, наверное, прямо сидеть.
Я выдохнула и расслабила спину.
Мы сидели в тишине, обмениваясь взглядами. Вернее, я смотрела на Мирона постоянно, а он поглядывал на меня из-за холста время от времени. Это взаимодействие ощущалось так интимно. Я потеряла счет времени, только считала удары сердца между его взглядами.
Но в конце концов я все-таки вспомнила, зачем пришла.
– Мы можем поговорить? – спросила я аккуратно.
– Чи-чи-чи, – зашикал он на меня. – Чуть позже. Мне нужно минут пять. Может, десять.
Конечно, я не спорила и не напоминала, когда пять минут превратились в два часа.
Он не извинялся за задержку, но позволил посмотреть результат.
– Ух, – только и смогла я сказать, глядя на полотно.
– Что чувствуешь? – сразу вцепился Мирон, пытаясь понять первое впечатление.
– Жутковато.
Внизу я видела огонь и руины. Дым служил переходом от земли к небу, которое было серым, как мои волосы. Облака завивались клубами мышиного пепла, а из туч проступали… глаза. Мои глаза?
– Это апокалипсис?
Мне ничего больше в голову не пришло.
Мирон усмехнулся очень довольно и сказал:
– Не исключено.
– А что хотел сказать автор? – спросила я не в силах прекратить заигрывать с гением.
– Возможно, это судьба.
Я не стала спрашивать: судьба человечества или человека? Все эти вопросы казались глупыми на фоне случившего с со мной сейчас соприкосновения. Или не только со мной? С нами?
– Ты пришла ко мне, – сказал Мирон. – Хотела поговорить?
Я встрепенулась и с трудом сбросила с разума оцепенение.
– Да. Я пишу о развитии изобразительного искусства. Искала ярких, молодых авторов.
– Что ж… у тебя хороший вкус.
– А у тебя гигантское самомнение.
Мирон усмехнулся.
– Спасибо. Ты видела мои работы?
– Разумеется.
– Ты в восторге?
– Не всегда.
– Погорячился со вкусом. Ладно. Какие лучше всех? – продолжал он допрос.
– Не скажу.
– Ну пожалуйста, – добавил Мирон, сверкая своими синими глазами.
Я рассмеялась и очень нагло предложила:
– Скажу, если подаришь мне эту.
Я кивнула на свежую работу.
Теперь расхохотался Мирон.
– Какая ты наглая! Во-первых, она не закончена.
– А во-вторых?
– Во-вторых – нет.
– Тогда убери мои глаза оттуда. Я запрещаю их использовать.
– Можно подумать я выковырял их из твоей головы. Не пори чушь, Тина.
Мое имя из его уст звучало так чувственно.
– Ты хотела задать мне вопросы, – напомнил Мирон. – Давай. Я весь твой.
Он завалился на кушетку и заглотил в раз остатки пирога.
У меня все мысли разбежались. Я готовилась к этому разговору, но после внезапного позирования и флирта с объектом моего исследования напрочь забыла цели и задачи самого исследования.
Вместо этого я спросила:
– Здесь есть туалет, или ты писаешь в бутылку?
Мирон скорчился в приступе хохота.
– Это все, что тебя интересует? – спросил он, успокоившись.
– Нет. Много всего. Но мои заметки в телефоне, а он остался в рюкзаке в гостиной.
– Что ж… – Мир встал и стряхнул с себя крошки, взял тарелку. – Тогда придется вернуться и продолжить наверху.
– Значит, ты все-таки выходишь к людям? Не прячешься здесь, как вампир в гробу, постоянно?
– Я выхожу, Тина, – проговорил Мирон. – В студии нет туалета, а пИсать в бутылку весело только в машине. Пойдем. Обрадуем предков моим появлением.
Глава 6. Прием
– Понятия не имею, что делать, – говорила я по громкой связи с Катей, одновременно примеряя платья.
– А что Сережа тебе сказал? Он возьмётся?
Я вздохнула. Разговор с Сергеем мне не понравился. Я не стала сразу звонить Кате, потому что ее друг-юрист был неприятно солидарен с Мироном. Мне были не по вкусу перспективы, но пришлось открыть карты.