Изгой

– Настоящее, говоришь? – Она задумчиво и осторожно отпивает пиво. – Например?
– Что угодно. – Мы до сих пор так поверхностно друг друга знаем. Это нормально, когда ты еще не решил, хочешь ли мутить с девчонкой, но теперь, когда этот вопрос отпал, меня начинает терзать любопытство. – Какое было самое худшее событие в твоей жизни?
Кокетливая улыбка Слоан снова скрывается под ее безупречной маской самоуверенности. Она ставит бутылку на стол и встает.
– У меня есть идея получше.
Между играющей группой и столами очень мало места, и она единственная во всем баре, кто решает немного подвигаться, отходя от меня и явно намереваясь потанцевать под визжащую пародию, в которой я бы не узнал Sleater-Kinney, даже если бы хоть раз в жизни слышал их вживую.
– Я не танцую, – одними губами говорю я ей под звук надрывающихся колонок.
Положив руки на бедра, она кричит мне в ответ:
– Если хочешь второе свидание, значит, танцуешь.
Чтоб меня.
Я забываю про свое пиво и присоединяюсь к ней на этом подобии танцпола. Правда, то, что я пытаюсь на нем изображать, я не смог бы назвать танцем, даже если бы нанял для этого адвоката. Я изо всех сил пытаюсь вторить Слоан, но твердо уверен, что у нее получается много лучше.
– Мне почти тебя жалко, – кричит она мне на ухо, перекрывая искаженный звук гитары в паре метров от моего второго уха. – Это и правда не твое.
– Ну, если ради тебя мне нужно выставить себя идиотом…
Не знаю, легкое уважение это или тонна жалости, но Слоан льнет ко мне. Прижимает ладони к моей груди, поднимает их на плечи. Она так хорошо пахнет, что на секунду я забываю что-то из себя корчить. Внезапно я оказываюсь потерян в созвездии огней, отражающихся от ее волос, бывших каштановыми при свете дня, но превратившимися в угольно-черные под сценическими огнями, которые, вероятно, купили по дешевке на гаражной распродаже у какого-нибудь мелкого пацана, мечтавшего стать диджеем.
– Если ты придуриваешься, то у тебя очень хорошо получается, – говорит Слоан, прижимаясь ко мне всем телом. Как будто мне и так уже не приходится считать в уме от тысячи до одного, чтобы у меня нечаянно не встал и мне за это ничего не оторвали.
– Что из того, что я сказал, не звучало абсолютно серьезно? – спрашиваю я.
Сияющий, хитрый взгляд Слоан не дает мне передышки.
– Все.
– Значит, ты плохо меня знаешь.
– В этом ведь вся загвоздка, не так ли? – Ее руки перемещаются на мою шею, пальцы гладят волосы у основания затылка. – Откуда мне знать, кто ты такой?
– Звучит так, словно ты мне не доверяешь. – Я прижимаюсь к ее ладоням и прикрываю глаза. Абсолютно обезоруженный ее соблазнительными манипуляциями, почти забываю, что мы здесь не одни. С этой девчонкой очень тяжело не потерять голову.
– А должна? – спрашивает она.
– Есть только один способ это проверить.
Я ожидаю, что она засмеется. Или закатит глаза и оттолкнет меня. Вместо этого она делает то, что, кажется, шокирует нас обоих. Слоан запускает пальцы в мои волосы и притягивает меня к себе. Схватив ее бедра обеими руками, я целую ее, глубоко и более жадно, чем собирался.
Поцелуй такой горячий, что в мыслях возникают не только образы одежды, разбросанной на полу, и обнаженных тел, сплетенных вместе, но еще и утреннее пробуждение с россыпью ее волос на моей подушке. Голова идет кругом.
Я не слышу ее стона, но чувствую его вибрацию на губах. Это заводит меня еще сильнее, и я прижимаюсь к ней бедрами, чтобы она могла чувствовать, что делает со мной. Еще один стон щекочет мои губы, а потом наши языки сплетаются, ее пальцы путаются в моих волосах, а тело льнет еще ближе.
Мира больше нет. Есть только ее язык и острые ногти, впившиеся в мой скальп. Я забываю собственное имя. А потом наши губы отстраняются, и мы встречаемся взглядами. Оба ошарашенные. Даже немного сконфуженные. Потом на смену этим эмоциям приходит смущение, так как мы понимаем, что стоим одни посреди бара, в полнейшей тишине. Музыканты покинули свой пост, оставив позади только музыку пинбола, стук дротиков, вонзающихся в цель где-то на заднем плане, и гул разговоров, совершенно равнодушных к той огромной перемене в статусе-кво, что только что произошла между нами.
 
Эта девушка – землетрясение.
Я все еще не могу отойти от шока, когда мы переносим наши разговоры и новую пару бутылок пива за более укромный столик в темном углу. О поцелуе мы не говорим, как и о том, что я продолжаю пялиться на нее и пытаться понять, какого черта эта девчонка со мной сделала и почему я чувствую себя так, словно только что вспомнил какую-то прошлую жизнь, в которой мы были парой трагичных возлюбленных, разлученных войной.
Я выныриваю из собственных мыслей и понимаю, что Слоан с печальной улыбкой ковыряет этикетку на своей бутылке.
– Это ведь Сайлас или кто-то из ребят тебе сказал, что я тащусь от Sleater-Kinney, так? – Она даже не поднимает взгляда от быстро растущей кучки бумажных обрывков на столе перед ней. – Это была любимая группа моей мамы.
– Да?
Слоан отрешенно кивает.
– Ну, или у нее просто было много их пластинок. Когда я была маленькой, я забиралась в кладовую, копалась в коробках с музыкой и притворялась, что слушаю ее. – Она бросает на меня короткий взгляд с ироничной улыбкой. – Мне было лет пять, так что я не умела пользоваться проигрывателем. Потом она меня находила и доставала одну пластинку, у которой уже разваливался конверт. Мы вместе пели и прыгали по комнате, крича что есть силы под девчачий панк. Она мне в те моменты казалась такой крутой. А сейчас, повзрослев, я понимаю, что это была часть той девушки, которой она была до того, как появились мы с папой и Кейси. Как-то так. Вот оно, твое «что-нибудь настоящее». – Она пожимает плечами, словно бы опасаясь смотреть на меня. – Видимо, я заразилась от нее. Этой группой, в смысле. Через них я как бы чувствую себя ближе к ней, что ли. Помогает ее не забывать.
На несколько секунд я совершенно ошеломлен, перевариваю все то, что она мне сказала. Такое наверняка непросто выложить в открытую. Кажется, это вполне может быть первым искренним моментом между нами, маленьким кусочком ее настоящей под слоем бравады и отвлекающих маневров. И это разбивает мне сердце. Да, конечно, я иногда тот еще козел, но все же понимаю, что это очень дорогое для нее воспоминание и она решила за какие-то заслуги поделиться им со мной.
В животе клубком сворачивается легкое чувство вины, когда я вспоминаю, что соврал, что слушаю ее любимую группу. Я и о существовании-то их узнал только потому, что взломал ее профиль. Стараюсь игнорировать это неуютное ощущение. Не специально же я манипулировал Слоан с помощью ее мертвой мамы, правда же? Да и в итоге все ведь вышло неплохо. Она хорошо проводит время и, если я правильно понимаю, получила возможность заново пережить счастливое воспоминание. Хорошо то, что хорошо кончается, так ведь?
– Уверен, ты на нее похожа больше, чем думаешь, – говорю я, что вызывает застенчивую улыбку. – Твоя мама, кажется, была крутая девчонка.
– Это правда. – Какое бы воспоминание ни мелькнуло за нечитаемыми серыми глазами Слоан, она смаргивает его, поднимает бутылку к губам и делает большой глоток. – Так что скажи спасибо тому, кто тебя надоумил. Неплохо для первого свидания.
– Достаточно для второго?
Ее взгляд становится кокетливым, и вся сентиментальность из него испаряется.
– А ты не больно торопишься?
– Ну не знаю, мне кажется, у меня есть все шансы.
– Боже, какой же ты самодовольный.
Слоан закатывает глаза, но не возмущается, когда я подтягиваю ее стул поближе, чтобы снова ее поцеловать. Наши губы встречаются и языки соприкасаются на одну соблазнительную, мучительную секунду, прежде чем она отстраняется.
– Ты хорошо целуешься, – шепчет она, щекоча дыханием мое лицо, – но не…
– Богом клянусь, – перебиваю я, – если ты сейчас скажешь «но не так хорошо, как Дюк», я никогда больше не буду делиться с тобой травкой, Тресскотт.