Морская ведьма

Мэгги подозрительно прищурилась.
— Чудо-Женщина, значит?
Калеб улыбнулся.
— Хочешь быть Губкой Бобом?  [10]Не возражаю. Но это мое последнее предложение.
Донна презрительно фыркнула.
— Если вам двоим надоело играть во врача и пациента, позвольте мне закончить, и она может отправляться на все четыре стороны.
— Верно. Спасибо, — поблагодарил Калеб.
Мэгги плотнее запахнула на груди больничный халатик.
— На все четыре стороны — это куда?
* * *
Он очнулся на полу в пустой комнате перед погасшим огнем.
От каминной решетки наплывал тяжелый запах пепла, оседавший у него на языке. В висках пульсировала боль, а в голове стучали кузнечные молоты. Тело терзала тупая боль, как будто его избивали долго и сильно. Кости стонали, а внутренности, легкие, печень и селезенку выворачивало наизнанку, как если бы нечто чужеродное и холодное теснило их, стремясь занять освободившееся место.
Очень похоже на жуткое похмелье.
Он помнил, как сидел и смотрел в огонь, потягивая виски «Лафроэйг» пятнадцатилетней выдержки. Небо и язык наслаждались сладким дымным послевкусием, чудесный напиток согревал желудок и ласково обжигал горло. В нескольких футах от него на ковре валялся пустой стакан.
Должно быть, он выпил намного больше, чем полагал.
Оттолкнувшись от пола руками, он с трудом встал на колени. Перед глазами затанцевали разноцветные яркие мушки. Желудок подступил к горлу. Он, опустив голову, стол на четвереньках, жадно и глубоко дыша. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
Немного придя в себя, он подполз к стакану. Не стоит оставлять его на полу. Нельзя, чтобы кто-нибудь его увидел. Он потянулся к стакану трясущейся рукой. И недоуменно уставился, не веря своим глазам, на темное пятно на манжете рубашки. Слишком темное для виски и слишком жирное для сажи…
Кровь?
От испытанного потрясения в голове у него прояснилось.
Неужели он порезался, когда падал? Может быть, именно поэтому голова трещала от боли, а в памяти сохранились какие-то рваные, бессмысленные и несвязные обрывки воспоминаний?
Он с трудом поднялся на ноги, раскачиваясь, как пьяный. Сердце заходилось в панике.
От резкого, пронзительного света в ванной у него закружилась голова. Вцепившись в край холодной фарфоровой раковины, чтобы не упасть, он принялся внимательно рассматривать себя в зеркале. Надо сказать, что выглядел он… нормально. Ладно, это явное преувеличение. Глаза у него покраснели и слезились, а лицо цветом напоминало остывший пепел в камине. Но он не был ранен. Кровь — если это была кровь — принадлежала не ему.
Он подставил дрожащую руку под кран. Вода намочила манжету рубашки, и раковина окрасилась красным. Пятно увеличилось в размере, ярко выделяясь на белой ткани.
О господи…
Так что же все-таки случилось? Почему он ничего не помнит?
В горле у него пересохло. Он проглотил две таблетки экседрина  [11]и запил их стаканом воды. Потом еще одним. Несмотря на то что желудок в буквальном смысле разбушевался, его снедала невероятная, прямо-таки дикая жажда. Он страдал от обезвоживания. Опустив трясущиеся руки в раковину, он плеснул в лицо водой. Вода попала на рубашку, когда он поднял голову и уставился на свое отражение. Его глаза…
Что-то странное мелькало на самой периферии зрения и в уголках глаз. Как будто языки пламени облизывали лист бумаги, стремясь вырваться наружу. Как лицо, дрожащее и размытое за стеклом заброшенного дома.
По коже у него побежали мурашки, волосы на голове встали дыбом.
Он выругался. С ним все в порядке.
Он выключил свет, одним движением погрузив ванную в кромешную темноту.
Раздевшись и расшвыряв одежду, он неверными шагами заковылял к кровати.
* * *
Маргред откинула голову на спинку сиденья и устало прикрыла глаза. Калеб оставил ее в джипе перед гостиницей и строго-настрого наказал дождаться его. Собственно, она и не собиралась перечить ему. Ей казалось, что она не сможет пошевелиться, даже если захочет.
  
Впрочем, нельзя сказать, что она не задумывалась о том, что с ней сталось. Беспокойство и тревога не утихали ни на секунду. Но, подобно морской птице, запутавшейся в рыболовных сетях, она не видела, что еще можно сделать, чтобы спастись. Все ее усилия пропали втуне, лишив ее и без того немногих сил. Усталость и шок обрушились на нее и погребли под собой, а жалкое человеческое тело, в котором она оказалась, более неспособно было помочь ей. Маргред медленно погружалась в благословенное оцепенение и беспамятство.
И почти погрузилась. Но когда Калеб отворил дверцу со стороны водителя, она вдруг ощутила слабое, теплое и трепетное дыхание… облегчения? Узнавания? Признательности?
Он озабоченно нахмурился.
— С тобой все в порядке?
Он просто старается подбодрить и утешить, напомнила она себе.
— Да. Я немного устала.
И от его расспросов тоже. Устала от попыток заставить ее вспомнить то, что она старательно пыталась забыть. Делала вид, что забыла.
Запах, запах демона, который не спутаешь ни с чем — ни с запахом человека, ни с запахом моря, феи или эльфа.
Голод.
Боль.
Она очень хотела забыть. И посему расплывчатые, отрывочные воспоминания воспринимала как благословение, а Калеб — как досадную помеху. Он хотел знать правду.
Но только Маргред точно знала, что он ее не вынесет.
Калеб откашлялся.
— Вот, кстати, какая штука… У нас появилась одна маленькая проблема.
Бедное, измученное сердце замерло у Маргред в груди.
Маленькая проблема?
Маленькая, даже меньше той, что на нее из темноты совершенно неожиданно набросился демон? Что вместе со шкурой она лишилась собственной личности и бессмертия? Что ее ударили по голове и оставили в этом мире стареть и умирать?
— И что это за проблема? — полюбопытствовала она.
— В гостинице нет свободной комнаты.
Она непонимающе смотрела на него.
— У них все занято, — пояснил Калеб. — Честно говоря, я боялся, что так оно и будет. У них и было-то всего девять комнат для гостей, так что теперь, когда начался сезон…
Маргред пыталась уразуметь, что он такое говорит.
— Мне же нужно где-нибудь укрыться. Хотя бы на сегодняшнюю ночь.
Ее пещеры… Но в своем нынешнем состоянии она ни за что не сможет до них добраться. В теле человека, во всяком случае.
— Нет проблем, — откликнулся Калеб. — Я отвезу тебя домой — в дом моего отца. Моя сестра приютит тебя на ночь. Так что одна ты не останешься.
— Я не буду одна. Я могу быть с тобой.
Он решительно сжал губы.
— Это не самая лучшая идея.
— Почему?
— У меня только одна спальня.
Маргред по-прежнему ничего не понимала.
— У тебя есть кровать.
— Я не хочу воспользоваться твоей слабостью. Конечно, пару ночей я могу перекантоваться и на диване, но это не выход. В долговременной перспективе, во всяком случае.
— Как раз сейчас долговременная перспектива занимает меня меньше всего, — резко бросила Маргред.
Ответом ей послужило молчание.
— Тебе наверняка понравится моя сестра Люси, — сказал наконец Калеб. — Ее все любят. Кроме того, она может одолжить тебе что-нибудь из одежды.
Упоминание об одежде решило дело.
Или, быть может, ее покорила его всепобеждающая и искренняя доброта. Его стремление поступать как должно, делать все хорошо и правильно.
Маргред еще раз критическим взглядом окинула больничный наряд, который презентовала ей врач, — свободную блузку-балахон бирюзового цвета и широченные штаны, разрисованные пляшущими розовыми медвежатами.
— Если только на ней не будет медведей.
Калеб расслабился, и напряженное выражение исчезло с его лица.